Рубенов: Сформулируйте точно, какие директивы вы получили от Белицкого по вопросу о собирании материалов о С.М. Кирове?
Беляев: Когда меня посылали в Казань, мне поручили собрать все материалы по быту, жизни и учебе Сергея Мироновича в Казани, материалы самые разнообразные, самые колоритные, все факты, в том числе и крупные, и мелкие, на которых можно было бы создать сценарий.
Рубенов: Считаете ли вы, что материал, который вы собрали, является контрреволюционным материалом?
Беляев: Сейчас считаю.
Рубенов: Чем вы объясняете то обстоятельство, что вы собрали контрреволюционный материал?
Беляев: Чтобы сказать, что своей собственной глупостью…2 Тем, что у меня не было вообще партийного подхода к материалам...
Рубенов: Чем объяснить то обстоятельство (а это вытекает из материалов, с которыми мы ознакомились), что именно вы не раз задавали наводящие вопросы, именно в плоскости собирания этого контрреволюционного материала?
Беляев: Наводящие вопросы я задавал вследствие ознакомления с фактами из жизни учащихся, с фактами из той среды, которая окружала С.М. Кирова, и в этом предварительном ознакомлении возник целый ряд, целая серия вопросов, самых разнообразных. Одним из первых фактов, с которым я ознакомился в Казани, было утверждение, что пивная Кучулаевка, которая находилась напротив университета, являлась местом постоянного сбора революционных кружков. Отсюда, естественно, у меня мог возникнуть вопрос, пили или не пили. Затем в сумму вопросов, которыми я должен был интересоваться, входили ребяческие ухаживания, без которых невозможно себе представить жизнь мальчика, его среду...
Рубенов: Вы получили такие директивы?
Беляев: Конечно...
Рубенов: От Белицкого?
(Реплика Белицкого: Ухаживания?)
Беляев: Ухаживания.
Рубенов: На каком основании вы держали материал у себя на квартире?
Беляев: На том основании, что я не доверял работникам фабрики, у которых находится этот материал.
Рубенов: То есть, вы считаете, что Секретный отдел Ленфильма это менее надежное место, чем ваша квартира?
Беляев: Я не знаю, с Секретным отделом я не сталкивался на фабрике, но, когда я показывал материал Белицкому и сказал, что там есть сомнительные факты, я просил разрешения держать материал у себя дома.
Рубенов: И Белицкий вам разрешил держать его дома, заведомо зная, что это материал контрреволюционный?
Беляев: Ни я, ни он не знали, что этот материал контрреволюционный, но знали, что там есть факты, которые при широком ознакомлении могли звучать нехорошо.
Рубенов: Вы утверждаете, что там есть факты, которые нельзя разглашать, тогда на каком основании вы показывали материал Светлову?
Беляев: Он главный редактор Детгиза и обязан был знакомиться с материалами, на основе которых я буду писать книжку.
Рубенов: Получили ли вы от кого-либо разрешение передать Светлову материал, принадлежащий Ленфильму?
Беляев: Прямого разрешения не получал, но несколько раз я говорил тов. Белицкому (а я его неоднократно ставил в известность), что я на основе этого материала буду писать книжку, то из этого вытекало, что я имел право дать материал на один день для ознакомления […]3
Рубенов: Как вы выглядите сегодня, когда вы этот контрреволюционный материал давали Светлову, арестованному за контрреволюционную троцкистскую работу?
Беляев: Я выгляжу, конечно, как пособник...
Рубенов: Контрреволюционного троцкиста. Где и в скольких экземплярах печаталась стенограмма?
Беляев: Стенограмм Мосягина две. Первая печаталась на фабрике стенографисткой, которая вела запись беседы, там указана ее фамилия. Стенограмма печаталась в трех экз. Вторую печатала стенографистка, вызванная из Бюро стенографов, через фабрику, в 4-х экз. Письмо Мосягина, в котором сообщается об одном факте, который в дальнейшем находит свое развитие в стенограмме, печаталось также в 3-х или в 4-х экз., машинисткой Миделяновской у нее на квартире. Машинистка эта работает в одной секретной организации. Я предварительно выяснял, кто она.
Рубенов: Почему вы передали материал Голубевой?
Беляев: Дело в том, что Голубева сначала отказалась писать сценарий о Кирове, и месяц ее не было на фабрике. За это время материал был собран и на основании материала Пантелеев написал часть сценария. После этого меня позвал тов. Белицкий и сказал, что нужно передать материал Голубевой. Я сказал, что, по моему мнению, передавать материал не нужно, поскольку человек отказался писать сценарий и его уже пишет другой. По-моему, не было смысла отдавать. Я даже предупредил, что ей материал нужен не для фабрики, а для книги, которую она пишет.
Рубенов: Таким образом, материал был у Светлова и у Голубевой.
Беляев: У Голубевой был без стенограммы Мосягина.
Рубенов: Вспомните, у кого еще был материал.
Беляев: Не могу сказать.
Рубенов: Кто имел возможность на квартире у вас знакомиться с этим материалом?
Беляев: Жена4, но она не интересовалась этим материалом, больше никто, мы живем вдвоем.
Рубенов: Вы где живете?
Беляев: На проспекте 25-го Октября, д. № 146.
Рубенов: Признаете ли вы, что тов. Бутырина, партийный контролер, выявила, что вы совершили прямое жульничество, заявив, что материал писателю Пантелееву вы давали, изъяв, так называемые «порочащие» листы, а по сути дела давали материал полностью, и только когда в это дело вмешалась Комиссия партийного контроля, вы проделали с этими материалами целый ряд махинаций для того, чтобы скрыть следы ваших неправильных первичных показаний?
Беляев: Дело в том, что в пантелеевском материале часть была изъята мною раньше, я это утверждаю сейчас, и, если можно проверить материал, вы в этом убедитесь, но вследствие моей небрежности я давал Пантелееву непрочитанную стенограмму. После того, что тов. Кацнельсон приехал из КПК, позвал меня и стал меня ругать за одно из выражений, которое попалось в стенограмме, я ночью привез материал от Пантелеева. Утром я его прочитал и увидел, что там есть несколько моих вопросов, вроде, можно ли сказать, что гуляли с девушками... Я, зная, что я говорил стенографистке записывать мои вопросы конспективно (это можно проверить по стенограмме), считал себя вправе написать материал так, как он был. Когда я делал на полях выписки (тут одно цеплялось за другое), считал себя вправе это сделать, я оборвал поля у этого материала...
Рубенов: То есть, вы совершили прямой обман... Обман и жульничество.
Беляев: Я прекрасно знал, что вы вызовете Пантелеева и будете с ним говорить.
Рубенов: А почему вы так сделали?
Беляев: Я делал такие вещи, моя первая реакция была, когда я пришел домой, поскольку Белицкий сказал, что нужно материал уничтожить, я стал уничтожать материал ни с того, ни с сего. Я просто об этом говорю.
Рубенов: То есть вы уничтожили материал, который требовал Кацнельсон и КПК.
Беляев: Этот материал у вас есть.
Рубенов: Тут вопрос заключается в том, в каком виде материал был передан писателю Пантелееву, и вы хотели скрыть следы и уничтожить материал, так нужно понимать?
Беляев: Да, так...
Рубенов: Признаете ли вы, что вы, во-первых, собирали явно контрреволюционный материал о Кирове, размножили его, незаконно хранили у себя на квартире, незаконно давали читать другим лицам, в частности, арестованному за контрреволюционную троцкистскую работу Светлову? Признаете ли вы, что вы совершили преступление контрреволюционного характера?
Беляев: Нет, не признаю.
Рубенов: А что вы признаете?
Беляев: Я признаю, что я собирал материал, руководствуясь одной целью — выяснить быт С.М. Кирова для того, чтобы получилась хорошая картина. Я знаю, что в этом собранном материале по моей оплошности, по моему преступлению оказались факты, которые могут обратиться в контрреволюционные...
Рубенов: То есть, вы признаете, что эти факты имели место?
Беляев: Возьмите факт выпивки, почему я его оставил в стенограмме, почему я чувствовал себя совершенно спокойно, говоря с тов. Белицким о стенограмме? Потому что я считал, что этот факт в совокупности с другими фактами дает представление о том, что в какой-то период жизни Кирову было очень тяжело, что он находился под влиянием окружающей среды, делал неэтичные, с нашей точки зрения, поступки, но вся сила заключается в том, что он это преодолел и в дальнейшем людей, которые окружали его, отталкивал от этих фактов. Этот факт в совокупности других фактов является фактом, поработав над которым писатель может сделать хорошую картину.
Рубенов: Вы действовали, как явный враг партии и советской власти. Если вы этого не поняли до сих пор, вы просто ничего не поняли.
Беляев: Я никогда не был врагом партии, я до своей работы в литературе имел непосредственное отношение к борьбе с врагами.
Вейнгер: У меня есть вопрос — кто ваша жена?
Беляев: Моя жена — член союза композиторов.
Вeйнгер: Она член партии?
Беляев: Нет.
Вейнгер: А Светлова вы давно знаете?
Беляев: С марта месяца...
Вейнгер: Вы часто бывали у него на дому?
Беляев: Никогда.
Вейнгер: А на работе?
Беляев: На работе встречался раз пять-шесть...
Вейнгер: А вне службы?
Беляев: Никогда.
Вейнгер: В какой партийной организации вы состоите?
Беляев: Ленлитиздат.
Вейнгер: Были ли там вскрыты контрреволюционеры, троцкисты, зиновьевцы?
Беляев: Там никто не был исключен из партии.
Вейнгер: А бывшие участники оппозиции там есть?
Беляев: Были, и как раз на последнем партийном собрании я говорил...
Вeйнгер: Вы близко с ними сталкивались...
Беляев: Нет.
Вейнгер: А в Ленфильме имеются бывшие оппозиционеры?
Беляев: В Ленфильме, по-моему, есть.
Вейнгер: А вы близко с ними сталкивались?
Беляев: Нет...
Гертов: Вы сказали, что вы не доверяете некоторым работникам в Ленфильме (в связи с хранением материалов), кому и почему?
Беляев: Весь материал, который группируется в Ленфильме по картинам, находится у зав. информационным отделом Ланде, она беспартийная. Кроме этого, к материалам имеют отношение творческие корреспонденты, так же беспартийные, в частности юрист Пестрово, не знаю что это за фигура, но мне он внушает опасения. Шкаф, где хранятся материалы, не запирается. Я считал ненормальным, что беспартийные товарищи будут рыться в материалах, которые не подлежат широкой огласке и с которыми должен работать только писатель...
Вейнгер: Кто читал дома у вас эти материалы?
Беляев: Никто, кроме меня.
Вейнгер: К вам домой приходили знакомые, вы делились с ними материалами вашей поездки? Совершенно невероятно, что вы ни с кем не делились?
Беляев: О своей поездке я говорил, но об этом факте не говорил.
Рубенов: Кому вы рассказывали о содержании этого материала, и о фактах, собранных вами в этом материале?
Беляев: Мне сейчас трудно вспомнить об этом. О всех фактах я никому не рассказывал. Я говорил о фактах, которые не являются контрреволюционными...
Рубенов: Многим людям?
Беляев: Нескольким писателям, например, Саянову, который как раз очень интересовался материалами, но фактов, которые в какой-либо степени порочили Сергея Мироновича, в моих рассказах не было.
Рубeнов: Значит, о собранных вами материалах вы рассказывали многим людям?
Беляев: Нет, не многим — нескольким писателям, на фабрике — Ланде, творческим корреспондентам, Голубевой, которую как раз интересовал этот материал, 2 или 3-м режиссерам...
Рубенов: Секретарю парткома вы рассказывали?
Беляев: Да...
Рубенов: Полностью?
Беляев: Нет, не полностью...
Рубенов: Вы ему говорили о материалах контрреволюционного характера?
Беляев: Нет...
Рубенов: А в комиссии по сбору материалов5?
Беляев: Туда я приходил и сказал...
Рубенов: Кому?
Беляев: Тов. Панкину.
Рубенов: Говорили полностью о всех материалах?
Беляев: Нет, я сейчас точно не помню, не могу сказать точно, была ли у меня в то время мосягинская стенограмма или нет, но помню, что я ему мельком показал материал. Я приходил туда со всеми материалами и, по-моему, их показывал тов. Панкину. Он мельком посмотрел, сказал — вот это у нас есть, а этого нет... Этот материал не имеет отношения к Сергею Мироновичу. (Материал об училище и т.д.) Я припоминаю, что, когда я был в Москве, мне сказали, что один из партизан, давших воспоминания о Кирове, оказался белобандитом, контрреволюционером, мне показали вырезку из «Правды», где о нем говорилось, а здесь, в Кировской комиссии я нашел его фамилию в картотеке и сказал тов. Панкину, что он арестован. Политкаторжане в Москве мне говорили, что он враг...
Рубенов: Недавно вы нам говорили, что кроме Голубевой никто этот материал не читал. Чем объяснить, что вы говорите неправду?
Беляев: Я не говорю неправды, потому что я тов. Бутыриной на первом же опросе сказал, что у меня была беседа с тов. Панкиным по поводу этого материала. Я не помню точно, смотрел он его или нет, но у меня сохранилось воспоминание, что я его взял туда с целью показать... Если тов. Панкин этого не помнит, значит этого не было...
Вейнгер: А на фабрике вы тов. Белицкому показывали материал полностью?
Беляев: Да...
Вейнгер: А еще кому?
Беляев: Больше никому...
Вейнгер: А тов. Кацнельсону?
Беляев: Нет. С ним я за время моей работы на фабрике стал впервые разговаривать три дня тому назад.
Вейнгер: Как реагировал на эти материалы тов. Белицкий?
Беляев: Белицкий сказал, что найдет как-нибудь время и прочтет их...
Вeйнгер: Но их оценки вы от него не получили, он их не читал?
Беляев: Отдельные факты я ему показывал...
Вейнгер: А как он реагировал?
Беляев: Он сказал в пантелеевских материалах наиболее сомнительные места изъять. Я это сделал, но не все.
Вейнгер: Вы печатали материал в 4-х экз., какой у вас был расчет?
Беляев: Я считал, что один экземпляр — сценаристу, который пишет сценарий, другой — для его консультанта, 3-й в дело, 4-й может понадобиться, так как может быть другой сценарист, или захочет прочесть Белицкий и т.д.
Вейнгер: У вас все материалы печатаются в 4-х экз.?
Беляев: Да.
Бутырина: А где черновик стенограммы?
Беляев: По-моему, уничтожен. Я точно не знаю.
Бутырина: Когда вы изъяли 197–198 стр.
Беляев: Когда стал писать на полях...
Рубенов: Как вы квалифицируете все ваше поведение в этом деле?
Беляев: Мое поведение в этом деле я квалифицирую так: объективно у меня было хорошее желание принести пользу, а отнюдь не вред, но дело стало так, что этим материалом в любой момент мог воспользоваться враг, в любой момент этот материал мог бы обратиться в контрреволюционный материал, материал, который является порочащим С.М. Кирова.
Рубенов: Вы прошли проверку партийных документов?
Беляев: Прошел.
Рубенов: В каком районе?
Беляев: В Куйбышевском районе...
Рубенов: Партийный билет у вас с собой?
Беляев: Да...
Рубенов: Дайте его сюда. Во время проверки вы рассказывали, что вы собирали материал?
Беляев: Рассказывал.
Рубенов: Вы рассказали, что вы собрали материал контрреволюционного характера? Почему вы не полностью рассказали об этом?
Беляев: Потому что я его не считал контрреволюционным. Его политическая квалификация была сделана два дня тому назад. Я считал, что здесь есть сомнительный материал, и что если бы он попал к писателю с враждебной ориентацией, он мог бы написать контрреволюционную вещь. Поэтому основная сцена увещеваний Мосягиным двух других — ребята не пейте и т.д., когда человек, вспоминающий, превращается в вождя, а остальные два слушателя, в том числе и Костриков, в учеников, была мною изъята.
Записано с моих слов правильно.
Беляев
РГАСПИ. Ф. 589. Оп. 3. Д. 10436. Л. 201–215. Заверенная машинописная копия.
Назад
Интернет-магазин 
Корзина 
