Альманах Россия XX век

Архив Александра Н. Яковлева

«БОЛЬШЕВИКАМ ЭТОТ ЧЕЛОВЕК БЫЛ НУЖЕН…»: между нарами и Политбюро. Последние годы жизни Н.Н. Кутлера — бывшего царского министра, печатавшего советские деньги. 1921–1924 гг.
Документ № 12

Некрологи Н.Н. Кутлера, опубликованные в эмигрантских изданиях


17–20.05.1924


 

Еще один старый товарищ по борьбе с самодержавием сошел в могилу. Умер Н.Н. Кутлер. Его прошлое — несколько иное, чем прошлое большинства наших партийных единомышленников. Иным оказался и конец его жизненной карьеры. И есть что-то общее между этим концом и началом — между службой старому и службой новому самодержавию. До дна души честный, никогда не руководившийся побуждениями личного честолюбия и карьеризма, Н.Н. Кутлер при Николае II, как и при Ленине, служил государству как «спец» — и служил именно государству, и не личности правителя. Тогда и теперь Кутлер был искренним демократом — в том смысле, что служба его направлялась не на пользу очередной власти, а на пользу народа. Тогда и теперь, чтобы иметь возможность служить государству и народу, Кутлеру приходилось идти на компромисс. Подойди он к службе от общественной деятельности, этот компромисс был бы, конечно, труднее. Но Кутлер воспитал в себе привычки служебной дисциплины долгим и постепенным продвижением по лестнице старой бюрократической иерархии. Подчиниться требованиям новой большевистской бюрократии для него было легче, чем было бы для деятеля, воспитавшегося на строго общественных традициях.

Был, однако, период в жизни Кутлера, когда он получил возможность примирить свою политическую деятельность на пользу народу с возможностью не скрывать своих внутренних убеждений. Это было тогда, когда после крушения своего аграрного проекта он открыто перешел с государственной службы в оппозицию старому режиму, вступив в партию Народной свободы. Это не было тогда выгодным делом, так как партия после своих первых триумфов времени Первой Думы уже переходила на положение «нелегализированной» и гонимой правительством Столыпина. В этом положении Кутлер занял сразу среди партии, богатой талантами, знаниями и авторитетами, одно из первых мест и оставил в ее деятельности незабываемый след.

На службе самодержавия Кутлер побывал уже в товарищах министра внутренних дел, финансов и был министром земледелия в «деловом» кабинете Витте. Его уход из кабинета был невольный и вызван был прямым требованием государя, от которого добились этой отставки «объединенные» дворяне. Дело в том, что по поручению Витте, на которого испугавшиеся после октябрьского манифеста дворяне наседали тогда в обратном направлении, Кутлер составил проект принудительного отчуждения помещичьих земель. Но проект опоздал. Дворяне успели прийти в себя и забили в набат. «О необходимости обязательного отчуждения в пользу крестьян сначала перестали говорить, — так характеризует этот перелом Витте в своих мемуарах, — потом начали выражать сомнение в целесообразности этой меры и, наконец, самую идею принудительного отчуждения, хотя бы за плату, начали признавать преступной, а тех, которые придерживаются такой ереси, — революционерами».

Партия Народной свободы в это время не только составила аграрный проект на начале принудительного отчуждения, но и пыталась провести его в Первой Думе, что привело к победе дворянского решения — разогнать эту Думу. Перед созывом Второй Думы Кутлер вступил в партию и его вступление ознаменовалось тем, что аграрный проект партии был пересмотрен в смысле большего реализма и впервые разработан подробно, в форме готового законодательного предложения. Кутлер сам был выбран в эту Думу, но ему не пришлось защищать в ней свой аграрный проект, ибо и эта Дума была разогнана, хотя и под иным предлогом. Законопроект партии перешел в Третью Думу. Но это была уже Дума государственного переворота 3 июня — дворянская Дума, в которой пришлось не проводить свой проект, а лишь защищать принципы народной свободы против столыпинской «ставки на сильных», защищать, притом уже без надежды на успех.

Потеряв из вида главную цель, Кутлер в Третьей Думе как-то завял, в четвертую не пошел вовсе. Привыкший вести непосредственно осуществляемое практическое дело, он не питал вкуса к принципиальной политической оппозиции во имя будущего. Однако так отвлеченно не ставила своей задачи и партия Народной свободы. Она постоянно старалась занять в борьбе реальные позиции, и в этом отношении помощь Кутлера была для нее чрезвычайно ценной. Проработав с ним ряд лет в комиссиях Государственной Думы и в заседаниях парламентской фракции и Центрального Комитета, я могу засвидетельствовать, с какой совершенно исключительной работоспособностью, с какой искренностью и прямодушием наш товарищ по партии вносил свой большой вклад в наше общее дело. Я не рискую быть опровергнутым, утверждая, что личность покойного была в нашей среде окружена глубочайшим уважением. Мы не переставали прибегать к его содействию и советам и после того, как он ушел из рядов активных борцов.

Издалека мы сочувствовали испытаниям, которым он подвергся после большевистского переворота. Он не искал уйти — и это так соответствовало всему складу его психики. Он не отказался помогать своими знаниями и советскому правительству, и в рядах советских спецов сразу выдвинулся на видное место. Те из нас, кто не стоит на точке зрения, чем хуже — тем лучше, поняли и этот шаг Кутлера. Он помогал не большевикам, а России. Можно, конечно, поставить вопрос: возможно ли вообще помочь России при большевиках? Для Кутлера, не охотника до «внешней политики», этого вопроса, наверное, не существовало. Он шел туда, где видел непосредственную пользу, не думая о дальнейшем и целом. И нельзя отрицать, что в известных вопросах — как, например, в вопросе о помощи голодающим — этот инстинкт оказывался вернее всякой политической софистики. Во всяком случае, и те, кто приходят к иным заключениям, не заподозрят чистоты побуждений Кутлера.

Должен признать при всем том, что тон некоторых интервью Кутлера в красной печати меня шокировал. Но, во-первых, газетное интервью — не статья, и точности передачи выражений от советских интервьюеров ожидать, конечно, нельзя. А, во-вторых, с некоторой разницей тона даже одинаково мыслящих внутри и вне России приходится мириться. Только при нашей новой встрече эта разница тона могла бы выровняться. Увы, нам не суждено было встретиться и объясниться с нашим старым товарищем. Но мы слишком хорошо знали Кутлера в прошлом, чтобы останавливаться перед этими сомнениями. Память Кутлера среди всех, соприкасавшихся с ним в его деятельности, останется чистой.

П.Н. МИЛЮКОВ

 

Последние Новости (Париж). 17.V.1924.



Официальная телеграмма из Москвы гласит: «Вчера в Москве скончался член правления Госбанка Н.Н. Кутлер, занимавший с 1906 года пост заместителя министра финансов и бывший одним из деятельнейших сотрудников советского правительства после революции».

Это сообщение не совсем точно… После революции Н.Н. Кутлер был одной из жертв советского правительства. Близко столкнуться с Н.Н. мне пришлось в период краткой работы Всероссийского Комитета помощи голодающим, т.е. в июле 1921 года. Незадолго до этого Н.Н. Кутлер был выпущен из тюрьмы, в которой он просидел около года. Сидеть ему приходилось в столь тяжелых условиях, что по выходе из тюрьмы он считал себя полным инвалидом. Сгорбленный, желто-зеленый, с крайне угнетенной психикой, он стал панически бояться нового ареста. — «Если еще раз… это… я не выдержу», — говорил он часто в разговоре.

Когда предстояло организовать Комитет после первых ужасающих сообщений профессора Тулайкова, профессора А. Рыбникова, агронома Куховаренко и других из голодных мест, я отправился к Н.Н., чтобы посоветоваться с ним, как быть. Идея Комитета в узком кругу лиц была уже выдвинута. Я застал его в маленькой бедной комнате на Малой Бронной улице, где он жил вместе со своей дочерью.

— Да, необходимо вмешаться, — сказал Н.Н. Кутлер. — Дело в том, что без голоса общественников заграница большевикам не поверит… Необходимо вмешаться…

— А Вы, Николай Николаевич, лично примете участие в Комитете?

— Видите ли… Дело это страшно опасное… Ведь с кем сговариваться… Люди без чести и без отечества. Что им голод? Может дело повернуться так, что они утопят в нем последние остатки интеллигенции… И стар я для борьбы…

— Но если его нужно делать, то отказа как будто быть не может.

— Да. Нам только и остается: делать то, что подскажет совесть. Я подумаю, проверю себя…

Через два дня Н.Н. был у меня.

— Я согласен. Это дело необходимое. Нужно хотя бы ценой собственных жизней привлечь внимание заграницы. Без нее, без ее помощи перемрут миллионы. Одно меня останавливает… глубокий пессимизм. Я думаю, что в этой средневековой гражданской войне погибнет не менее 35–40 % населения России. Тогда она остановится сама собой. И этот голод — не последний…

Комитет начал работать. Деятельным членом президиума был и Н.Н. Кутлер. Он не пропускал ни одного заседания, давал советы, продолжая о судьбе Комитета быть определенного мнения: «Как-то он должен погибнуть, прокричав по радио то, что нужно было прокричать».

И вот пришел день гибели. Вечером 22 августа делегация Комитета должна была выехать за границу. На Тверской улице и около памятника Пушкину большевиками были вывешены огромные плакаты с именами делегации и с сообщением, что Швеция прислала делегации визу, Англия и Германия — также. Для кого и для чего это делалось — не известно. Быть может, в предвидении того, что Комитет сдаст свои «общественные доспехи» и делегация действительно поедет — внешне, как «общественная», а внутренне — как советская. В 2 часа этого же дня Комитет получил бумажку из ВЦИК. Поездка делегации рассматривалась ВЦИКом как преждевременная, и членам Комитета предлагалось вместо заграницы выехать в провинцию. Тотчас же состоялось заседание президиума для обсуждения создавшегося положения. Н.Н. Кутлер сидел мрачнее ночи и повторял только слова: «Ну, вот и конец». Президиум постановил собрать общее собрание, а свое мнение формулировал единогласно и кратко: Комитет закрыть.

Н.Н. Кутлер говорил, что и думать над этим нечего, — закрыть: «Мы можем в силу необходимости быть советскими чиновниками и спецами, но дать им волочить общественный флаг никто не согласится».

Действительно не согласился никто. На общем собрании не раздалось ни одного голоса за сохранение Комитета, лишенного самостоятельных функций, обеспеченных за ним громогласным декретом. Каменев пытался было запугать Комитет фразой: «Отдаете ли вы все себе отчет в том, что закрытие Комитета есть восстание против ВЦИК?». На это он получил ответ: Комитет будет закрыт…

Торжественное закрытие Комитета привлекло на собрание всех его членов, пришел и Н.Н. Кутлер. Собрание не состоялось: в час открытия его громадная орава вооруженных чекистов окружила здание, вошла в помещение, арестовала членов, служащих, гостей, корреспондентов иностранных газет. Эти последние, впрочем, так скандалили, что их пришлось тут же освободить.

Уже в тюрьме, пока нас еще не разводили по камерам, мое внимание остановила неподвижная фигура. Сидел на нарах человек с поднятыми коленями. А в них уткнулась голова… Странная глыба какая-то без лица. Подхожу — Н.Н. Кутлер.

— Что с Вами, Николай Николаевич?

— Смертельно устал… Но, слава Богу, теперь уже конец. Этой тюрьмы я больше вынести не могу. Довольно с меня и того года… Стар я, знаете, для этих интересных похождений… ноги больные, сердце не действует…

Его окружили другие члены Комитета. Он немного повеселел. Мы посоветовали ему лечь на этих голых нарах. Кто-то соорудил ему из пальто подушку. Старик, свернувшись в комочек, лег, а мы отошли. Вдруг слышим страшный треск. Что-то тяжелое свалилось на пол. Бросились к месту происшествия. Это свалился с нар Н.Н. Кутлер. Доски, не прибитые к козлам, валялись около него. Не могу забыть и сейчас его беспомощного и какого-то апатичного взгляда на нас с этого грязного пола… Затем нас развели. Через месяц дверь моей камеры отворила стража. Вводят Ф.А. Головина (также члена Комитета) и Н.Н. Кутлера. Бывший председатель Второй Государственной Думы и бывший товарищ министра. Два символа павшего режима в этой страшной Внутренней тюрьме… Радость встречи мы ознаменовали ночными разговорами и игрой в шахматы из черного хлеба, игрой, строго воспрещенной в этой тюрьме. На другой день их обоих выпустили. Это было мое последнее свидание с покойным.

Однако большевикам этот человек был нужен. Ленин отдал приказ: восстановить банки и доверие к ним. Кто может это доверие подкрепить? Не коммунисты, конечно, — Ник[олай] Ник[олаевич]; поэтому на этот раз держали не год, а месяц. Затем нас, оставшихся в тюрьме, зачем-то перевели в Бутырки, где можно было читать газеты. В одной из них я прочел об учреждении Госбанка, членами правления которого будут состоять «старые общественные деятели Н.Н. Кутлер, П.А. Садырин»…

Высланный из Москвы в провинцию, а затем за границу, я больше Н.Н. не видел. Но видел, уже за границей, его подпись на первых червонцах. Могущественному Коммунистическому правительству потребовалась подпись бывшего видного царского чиновника для того, чтобы «восстановить» уничтоженный и ограбленный в 1918 году Государственный банк…

От иностранцев слышал также, что при обсуждении вопроса о концессиях на заседаниях почти всегда присутствовал и Ник[олай] Ник[олаевич]. Когда ехала в Лондон делегация Раковского, за границей распространился слух, что в числе ученых экспертов будет находиться при делегации и Н.Н. Кутлер. Он ли отказался ехать или же из-за победы левого курса вместо него поехала известная (по Чеке и Наркомпросу) госпожа Яковлева, этого я не знаю. Но и сейчас встает в памяти эта замученная согбенная фигура, постоянно повторявшая: «Раньше вымрет 35–40 % русского населения, а тогда эта средневековая бессмыслица как-то кончится». Не думаю, чтобы в качестве видного советского спеца Ник[олай] Ник[олаевич] изменил свое мнение. Напротив, ведь в качестве спеца он видел кулисы. Да, наконец, старая школа, хотя и плохой, но все же несравнимой с советским строем государственности, давала ему возможность глубоко видеть те провалы, в которые скатываются все отрасли российского хозяйства.

Теперь он умер. Умер как раз в момент нового «опыта»: восстановления золотой валюты без золота, устойчивой денежной единицы при дефицитном бюджете без устойчивого курса хозяйственной политики. Сходит поколение старых царских чиновников. Даже наиболее либеральные из них, каким был Н.Н. Кутлер, не понимали в дореволюционные времена, в какую пропасть толкает Россию этот режим. Понять это пришлось позже, уже в чине ответственного коммунистического спеца… Кара, какой не мог бы придумать и сатана в аду…

С. ПРОКОПОВИЧ

Прага, 14 мая 1924 года.

 

Дни (Берлин). 18.V.1924 (№ 464).



Я не записал бы слишком мимолетной встречи с покойным Николаем Николаевичем Кутлером, если бы не прочел в одной зарубежной газете слишком легких о нем строк: был прилежным чиновником, с кадетами спасал монархию, в конце жизни служил большевикам... Так о таком человеке, о таком настоящем труженике и умном финансисте-практике говорить нельзя.

Николай Николаевич был одним из тех, кто, мало занимаясь политикой, силы свои отдавал настоящему делу. Его житейская мудрость говорила: кто бы ни был правителем, какими бы страстями ни кипел политический котел, а жить нужно, поддерживать жизнь государства кто-то должен, работать нужно.

И он работал всю жизнь до последних дней; и сделал он — особенно в последние годы — так много, что издали нам и представить себе трудно. Вряд ли большим преувеличением будет сказать, что от конечной финансовой разрухи Россию спас именно он. За это его могут осуждать лишь те, для кого «чем в России хуже — тем лучше». Ну, а для тех, кто живет внутри России, такая формула неприемлема: им своей невидной работой этот умный финансист очень облегчил тяжкое бытие. И служил он не большевикам, а России; смешивать нельзя.

Моя же с ним встреча была коротка и случайна: в общей камере Особого отдела Всероссийской Чеки. Была камера полна членов разгромленного Комитета помощи голодающим; взяли всех за политические намерения, которых у нас не было. Старшим по возрасту был Николай Николаевич. И — кажется мне — самым спокойным и стоическим был он же. Ел ядовитый суп из погибшей рыбы, без тарелки и без ложки, — из перепиленной надвое бутылки, закусывал сорным прелым хлебом, вытирал бумажкой седые усы. Не жаловался и не волновался. И очень приветствовал мысль сделать из хлеба шахматы.

Редко встречается в тюрьмах такой почтенный состав камеры, как был тогда. И вот, для сохранения бодрости и присутствия духа, мы решили организовать цикл лекций; особенно кооператорам из провинции (их было несколько) хотелось послушать столичных профессоров и деятелей. Были у нас лекции по экономике, по литературе, искусству, театру, по естествознанию, даже по холодильному делу; были и доклады с мест (о голоде; страшные доклады!). А Ник. Ник. прочел нам лекцию о положении финансов и единственно возможном пути реформы. Путь ему рисовался один, и в те дни даже намека на него не было. Но так как и действительно был лишь один путь спасения русских финансов от окончательной гибели и так как Ник. Ник. случайно не был расстрелян, а вернулся к деятельности, то этот путь он и избрал. То, что он сделал позже, было целиком им предначертано в грязной камере Особого отдела. Бывают в жизни и не такие курьезы!

Все вместе мы сидели недолго, всего двое суток; на третьи нас раскассировали по отдельным камерам внутренней тюрьмы. Н. Кутлера, как члена президиума, вызвали одним из первых. Когда его выпустили, я не знаю, так как надолго был отрезан от внешнего мира. Вышло счастливо, что он не попал даже в ссылку; в его годы это было бы тяжко. И приятно было позже узнать, что наш старейший со-арестант снова работает, что он имеет возможность быть полезным своими большими знаниями и огромным опытом. Ни среди нас, ни вообще в России не было человека, которому пришла бы на ум нелепая мысль осудить его за «службу большевикам»; мы Россию от большевиков всегда умели отличать, да и в людях разбираться привыкли. И раньше, и после, и всегда Ник. Ник. Кутлер пользовался общим уважением; тени на его памяти нет никакой — благодарностью же ему мы обязаны.

Он умер; уже это одно обеспечивает его памяти осторожность суждений о нем как деятеле и человеке. Живо много других ему подобных работников по возрождению России. Их часто не ценят, о них нередко судят слишком легко. В ненормальных политических условиях это естественно — политике чужда справедливость. Потому так странно приходится словно бы защищать память иных людей, могиле которых лучше было бы просто и почтительно поклониться.

М.А. ОСОРГИН

 

Последние новости (Париж). 20.V.1924.


Назад
© 2001-2016 АРХИВ АЛЕКСАНДРА Н. ЯКОВЛЕВА Правовая информация