Архив Александра Н. Яковлева

Работая в Управлении МГБ Московской области в следственном отделе в 1950–1951 гг. по указанию руководства отдела я принял к своему производству дела на арестованных Тараховского, Авербуха и Васкевич.

Указанные лица были арестованы на основании агентурных данных и показаний ранее арестованных Эшкинда, Крейнделя и других.

Расследование по делам Тараховского, Авербуха и Васкевич я вел сравнительно небольшое время, потому что был переброшен на другой участок работы — мне было поручено возглавлять расследование по группе аферистов, занимавшихся «обменом» и «выдачей» квартир за крупные суммы денег.

В настоящее время мне стало известно, что дело Крейнделя, Орловского, Тараховского и других прекращено и все арестованные реабилитированы. Должен заявить, что в процессе ведения следствия я пользовался, в основном, признательными показаниями арестованных, уже находящихся под стражей, дела которых вели следователи Матиек, Стратонович, Литвин и другие. Имеющиеся агентурные данные я открыто использовать не мог.

Каким путем были добыты признательные показания у Эшкинда, Крейнделя и других, мне известно не было, однако утверждаю, что следствие велось в пределах норм УПК, при непосредственном наблюдении работников следчасти по особо важным делам Соколова, Ливанова и других. Последние давали нам инструктаж, показывали, как составлять протоколы допросов и вести расследование. Дело на работников «Динамо» они считали аналогией дела на работников завода «ЗИС». Поэтому неудивительно, что формулировки в протоколах допроса походили на формулировки протоколов преподносимых нам работниками следчасти.

Несмотря на то, что следствие велось согласно норм УПК, имели место и исключения. Так, например, руководство отдела, в частности начальник его — Герасимов и возглавлявший расследование полковник Чмелев приказывали нам допрашивать арестованных только ночью. Это, безусловно, изматывало силы не только арестованных, которым днем в тюрьме спать не разрешалось, но и у нас — следователей.

Эта порочная практика была известна и поощрялась руководством Управления и вкоренилась в практике следотдела довольно основательно. Нам прямо указывали, что работать с арестованными мы должны не менее 10 часов, и если кто из нас — следователей нарушал этот режим, он на следующий день отчитывался у Герасимова и обвинялся в недисциплинированности. А погоня за временем не могла не отразиться отрицательно на результатах работы отдела в целом.

Доказательством того, что я и другие следователи вызывали арестованных ночью, служат протоколы допросов и, видимо, сохранившиеся тюремные сводки о вызове арестованных на допрос. В тот период мне приходилось говорить руководству отделения и отдела о ненужности ночных допросов, однако все продолжало быть по-старому. Все следователи должны были работать ночью.

Вторым существенным нарушением норм УПК в ходе следствия по делу «Динамо» и других являлся так называемый «порядок» корректирования начальником отделения и даже отдела протоколов допроса арестованных, а также составлением «обобщенных протоколов» по примеру бывшей следчасти по особо важным делам МГБ СССР. Выглядело это так. Следователь, допрашивая арестованного, составлял вчерне протокол, однако арестованному его на подпись не давал. Он мог это сделать только после проверки и корректировки. А это «после» могло длиться 2–3 и более дней, ибо начальник отделения физически просмотреть протоколы не мог. Тогда следователь вынужден был давать подписывать арестованному протокол значительно позже положенного, иначе говоря не в срок.

Помимо корректировки обычных протоколов, следователем, в том числе и мной, составлялись так называемые «обобщенные протоколы», которые или стенографировались, или переписывались от руки. Все эти протоколы заготовлялись и корректировались как правило ранее, а затем преподносились арестованному, часто не соглашавшемуся с формулировками в них. А следователь вынужден был эти протоколы у арестованного подписать, хотя это сделать было не совсем легко.

Наряду с этим в практике работы с арестованными по делу «Динамо» и других имели место факты, когда арестованных, явно сопротивлявшихся на следствии и допускавших оскорбительные выпады в адрес следствия, помещали в карцер с основанием «провокационное поведение на следствии». В карцер арестованные помещались или по просьбе следователя, или прямо руководством отдела. Позднее санкцию на помещение в карцер давал начальник Управления.

Отмечаю, что о порочной практике ночных допросов я докладывал в своем выступлении на совещании оперативных работников УМГБ МО 30 июля 1951 года, на котором присутствовал тов. Хрущев Н.С. Стенограмма моего выступления должна где-то быть.

Заканчивая, заявляю, что о подробностях расследования дела на работников завода «Динамо» мне мало что известно, ибо мое участие в расследовании было эпизодическим. Тем не менее, дело было рассмотрено Военной коллегией, и следователи за работу были награждены деньгами, и им была объявлена благодарность.

А. Якушев

РГАСПИ. Ф. 589. Оп. 2. Д. 7930. Т. 2. Л. 78–83. Автограф.