Архив Александра Н. Яковлева

В апреле-сентябре 1950 г. УМГБ МО была арестована группа работников московского завода «Динамо» им. С.М. Кирова, в том числе были арестованы Эшкинд В.М., Гитес Е.Н. и Кац Б.И., следствие по делам которых вел я.

По существу вопросов, заданных мне комиссией МК КПСС, по данному делу могу, как следователь, сообщить следующее.

В мае 1950 г., точную дату назвать не могу, я принял к производству дело по обвинению Эшкинда В.М. До этого дело находилось у пом. нач. отделения тов. Ушанова А.Д. (уволен в 1951 г.). Эта передача была вызвана тем, что т. Ушанов, как квалифицированный следователь, принял к производству дело на группу художников-портретистов, обвинявшихся в организованной антисоветской подрывной деятельности, а дело по обвинению Эшкинда интереса не представляло, так как Эшкинд был одиночка и обвинялся в антисоветской агитации. Первое время, как только мной было получено дело по обвинению Эшкинда, этим делом никто из руководящих товарищей не интересовался. Затем на допросе обвиняемого Эшкинда побывал начальник отдела т. Герасимов и дважды побывал исполняющий обязанности нач. отделения т. Михин. Последний раз тов. Михин особенно долго находился на допросе Эшкинда и активно допрашивал обвиняемого.

Задаваемые Эшкинду вопросы говорили о том, что т. Михин располагает дополнительными материалами на Эшкинда, как на участника антисоветской националистической группы, которая проводила на заводе «Динамо» подрывную работу. Такое обвинение Эшкинд категорически отрицал. В этот же день, после допроса, тов. Михин сказал мне, что Эшкинд заслуживает внимания, так как имеются данные о том, что на заводе «Динамо» существует антисоветская группа из числа еврейских националистов, которая проводит на заводе подрывную работу. Михин сказал также о том, что руководство отдела намерено забрать у меня дело по обвинению Эшкинда и передать его в так называемое «краснознаменное» первое отделение, в котором концентрировались наиболее сложные дела и которое находилось под непосредственным руководством т. Герасимова.

В тот же день, ночью, меня вызвали к т. Герасимову. Здесь в присутствии тт. Чмелева, Матиек, Михина и меня т. Герасимов сообщил, что получены оперативные материалы, свидетельствующие о том, что на заводе «Динамо» орудует группа еврейских националистов, участники которой, в том числе и Эшкинд, проводят подрывную работу. Он сообщил также о том, что будет произведено ряд арестов на заводе, в связи с чем он намерен создать специальную следственную группу, которая будет заниматься делами на работников этого завода. Мне же было сказано, что пока дело по обвинению Эшкинда он решил оставить у меня, но к работе подключится тов. Матиек, который назначается им руководителем следственной группы. Кто персонально войдет в состав этой группы т. Герасимов не называл.

Далее т. Герасимов приказал мне — допрашивать Эшкинда только ночами и не менее 12 часов. Нужно сказать, что на следствии и в отделе я работаю с 1948 г. и не выполнить такое распоряжение руководства отдела в период до 1951 г. я не мог в силу следующих причин. На всех производственных совещаниях, партийных собраниях от нас постоянно требовали строжайшего соблюдения чекистской дисциплины, выполнения распоряжений вышестоящих по должности лиц, за исключением явно преступных. Все те, кто нарушал дисциплину, не выполнял распоряжения руководства, подвергались партийному обсуждению, о таких создавалось особое мнение, как о работниках, неспособных оправдать доверие партии и народа. Таких следователей обвиняли в политической близорукости, на них составлялись плохие производственные характеристики, а некоторых прямо отчисляли из отдела, переводили на другую работу с понижением в должности и даже увольняли из органов (тт. Ефимова, Портнова, Андреева, Булгакова, Михина, Сацко и др.).

Характерно, что т. Герасимов, придя на работу в отдел, по изложенным выше мотивам, в течении лишь полутора лет дважды обновлял списочный состав следователей и ввел порочную практику корректирования и переделки основных следственных документов (протоколов допроса), причем делалось это после подписания их обвиняемым, а товарищей Сацко и Андреева заставлял пересоставлять протоколы целых следственных дел и делалось это тогда, когда дела были подготовлены к выполнению по ним ст. 206 УПК РСФСР. Все эти вопросы для следователей были наболевшими, и коммунисты неоднократно поднимали их на обсуждение партийных собраний, однако они на протяжении всего времени до августа 1951 г. оставались неразрешенными. На таких собраниях бывали у нас руководители управления, представители министерства, секретари парткома (Гусев, Дряхлов) и представители вышестоящих партийных органов, но все они не обратили должного внимания на эти вопросы и никакой помощи нам в наведении порядка в этой области не оказали. Поэтому мы считали до августа 1951 г., что все же существует какое-то особое положение для органов госбезопасности, о котором нам частенько упоминалось нашим руководством, хотя никто из нас не смог ознакомиться с ним и по сей день.

Последнее, что я хочу сказать в свое оправдание, как о существенной причине, почему я и другие следователи не могли не выполнять указаний руководства, это то, что никто из нас не был ознакомлен с постановлением ЦК КПСС о следственной работе от 1938 г., о существовании которого мы узнали лишь после ареста Абакумова. Кроме этого есть еще ряд обстоятельств, которые, как и изложенные выше, отразились на нашей работе по динамовскому делу. Приняв к неуклонному исполнению распоряжения т. Герасимова — допрашивать Эшкинда ночью и не менее 12 часов, я несколько дней допрашивал последнего до 6 часов утра. Примерно до 12 часов ночи в допросах Эшкинда участвовал и т. Матиек, а затем он, видимо с разрешения руководства отдела уезжал домой отдыхать. Два или три раза, точно сказать не могу, приезжая на работу раньше меня, т. Матиек вызывал и допрашивал Эшкинда без меня. Допросы он проводил в устной форме, без составления протоколов, поскольку на этот счет имелось разрешение т. Герасимова.

Несмотря на строгость, применяемую к Эшкинду, последний продолжал отрицать свою принадлежность к антисоветской националистической группе и никаких показаний о единомышленниках не давал. Лишь на пятый или шестой день, когда я пришел на работу, после ночного допроса позднее, чем т. Матиек, последний сообщил мне, что он вызывал Эшкинда на допрос и что последний показал о существовании на заводе антисоветской националистической группы и перечислил ее участников. Еще до этого, на основании незначительных признаний Эшкинда в высказывании им антисоветских суждений, а также показаний ряда свидетелей, показаний другого арестованного, фамилию которого сейчас не помню, которые изобличают Эшкинда в антисоветской деятельности, я видел в этом человеке врага советской власти. Считал и считаю сейчас, что он не случайно восхвалял перед своими собеседниками жизнь в империалистической Америке, поскольку многие годы провел в этой стране и американский образ жизни приходится ему как дельцу по душе. Я уверен в том, что он имел на заводе равных себе единомышленников, которые принесли не меньше вреда, чем он. Вместе с этим в его показаниях о существовании на заводе организационно оформленной группы с антисоветскими целями я серьезно сомневался даже после того, когда он, будучи вызванным мной на допрос, повторил свои показания, данные т. Матиек. Аналогичные сомнения были и у других следователей и мы обращались к руководству отдела по этому вопросу и высказывали свои соображения.

В таких случаях т. Чмелев собирал на совещание всю группу следователей, которая вела расследование по делам на бывших работников завода «Динамо», и на этих совещаниях говорил, что в теперешнее время нет и не может быть таких дураков, как раньше, которые по сговору действовали бы и наносили ущерб советской власти, что теперь появилась новая форма борьбы подобная той, которую проводили на заводе наши подследственные. Такие совещания по динамовскому делу устраивались очень часто и в большинстве случаев с участием представителей следчасти по особо важным делам — Соколова и еще одного товарища, фамилию которого я забыл.

Они консультировали нас по всем делам и вопросам касающимся динамовской группы дел, они делились своим опытом проведения следствия по аналогичному, как они считали, делу по автозаводу им. Сталина. Дело «ЗИС», которое ими было проведено, они считали во всех случаях опробированным, так как все обвиняемые по этому делу были уже осуждены. Эти представители предлагали нам не составлять рабочих протоколов, а составлять по одному обобщенному протоколу, чего на их взгляд было вполне достаточным. Они постоянно говорили нам, как и наше руководство, что готовится письмо ЦК КПСС о том, что на ряде предприятий осуществляется антигосударственная практика в области подбора руководящих кадров, в области планирования и выпуска продукции, скрываются производственные мощности предприятий и что согласно положений из письма виновные в такой практике будут наказываться как за вредительство. Руководство отдела — т.т. Герасимов и Чмелев, а также представители следчасти министерства заостряли наше внимание на том, что содеянное динамовцами полностью находит свое отражение в письме ЦК КПСС, и поэтому нас направляли на выявление фактов вредительства. Нужно сказать, что целый ряд фактов антигосударственной практики на заводе «Динамо» нами были вскрыты, и по ним проводилась документация, но явно недостаточная, так как мы проводили ее так, как было документировано «опробированное» дело по «ЗИСу» следчастью министерства. По их рецепту мы старались как можно проще документировать дело с тем, чтобы, как выражался Соколов, не «захламлять» дело. Руководство отдела требовало от нас формулировать показания обвиняемых в резкой форме по образцу того же «опробированного» дела по заводу «ЗИС» и с этой целью вместо настольной книги следователя раздавало нам копии протоколов допроса обвиняемых по делу работников завода «ЗИС». Наряду с этим нам было дано указание не документировать должностные преступления арестованных.

Все это вместе взятое привело к тому, что дело на работников «Динамо» было проведено и документировано крайне плохо, в то время как мы располагали полной возможностью провести тщательное расследование по делу и полно документировать их преступную деятельность.

Несколько слов по проведенным мной делам на Гитеса и Кац Б.И.

Гитес работал на заводе «Динамо» снабженцем под непосредственным руководством Эшкинда. На следствии он признал себя виновным в том, что в беседах со своими знакомыми иногда допускал отдельные антисоветские высказывания и под влиянием круговой поруки и взаимной выручки, которые действовали на заводе среди лиц еврейской национальности, он скрывал от советской власти преступные дела Крейнделя и Тараховского, а также Эшкинда, Каца и других. Под влиянием тех же причин он, не считаясь с интересами государства, омертвлял на заводе в больших количествах остродефицитное сырье. Кроме того, он показал, что некоторый период времени занимался перепродажей иностранной валюты. Изложенное Гитес рассказал по собственной инициативе, когда я предложил ему рассказать о всех преступлениях, которые он совершил. Он легко согласился с доводами следствия о его причастности к группе националистов. Гитеса я считал самым порядочным из обвиняемых, которые являлись моими подследственными, поэтому никаких незаконных методов в допросах к нему, как и другим его соучастникам, не применял.

Все арестованные группировались между собой по национальному признаку прежде всего и на основе общности взглядов на советскую действительность. Это мое мнение, которое сложилось у меня еще в процессе следствия по этим делам. Мы же все это согласно «новых» установок руководства отдела и представителей следчасти рассматривали как контрреволюционный умысел, что явилось грубым нарушением советской законности.

В свете постановлений ЦК КПСС об улучшении следственной работы, в ходе следствия по динамовскому делу, я, как и другие следователи, допустил ряд нарушений советской законности, а именно: изматывал арестованных ночными допросами (Эшкинд, Кац), допускал оскорбления и нецензурную брань (главным образом в обращении с обвиняемым Эшкиндом), не всегда составлял протоколы допросов. Все это наказуемо и я как член партии должен нести за это ответственность.

Вместе с тем прошу учесть, что я достаточно взвесил и осудил себя за непринципиальность. За период работы на следствии я провел более 250 дел, и лишь одно из них на работников завода «Динамо» имеет такое позорное окончание, и я вынужден объясняться.

Стратонович

РГАСПИ. Ф. 589. Оп. 2. Д. 7930. Т. 2. Л. 39–60. Автограф.