Архив Александра Н. Яковлева

Дорогой старый друг!

<...>

В Эгере я, к сожалению, никогда не была. Мое предложение тогда было «оборотом почты» отклонено, так что я еще не приступала к тому, чтобы начать подготовку. То, что я была огорчена, ты, безусловно, поймешь. Для тебя также понятно и то, что я охотно осталась на прежнем месте. В то время, как первые три месяца этого года я не имела постоянной работы, я снова делала интервью и выполняла другие мелкие работы. Между прочим, меня интересовало нечто новое. Но все, связанное с местонахождением, не соответствовало мне. К счастью, на сегодня можно чувствовать себя в некоторой степени свободной, работать и в то же время иметь возможность выбирать, поскольку не являешься «служебнообязанным».

«Служебнообязанным» может быть каждый и может остаться им навсегда: пойти на фабрику, встать у конвейера, копать картошку или делать еще что-нибудь в этом роде. О работе в такой «организации» не может быть и речи. И я искала свое место в жизни и каждый раз приходила к выводу, что ничего не найти «редакторского». Ты знаешь почему.

Антипатия к писанию, действительную причину которой ты знаешь, сегодня в моей душе выражается еще ярче. И это понял также наш Шлингель¹. Он решил, что при условиях сегодняшнего дня с меня уже хватит заниматься пропагандой². Однажды он предложил мне побеседовать с одним из его друзей из промышленных кругов. Я сделала это, написала статью, которая всем понравилась. В результате я получила место, которое занимаю с 1 марта. Теперь я — руководитель иностранного вербовочного бюро на заводах Лингнера в Дрездене. В конце концов, рекламы Одоля делать легче, чем рекламировать «взятие под защиту чужих государств». Если бы ты знал местные условия, то ты бы сказал то же самое, что и опытный руководитель отдела иностранных реклам И.Г. Фарбен. Когда он узнал, что занимаю этот пост, он заявил: «Следовательно, нужно сказать, что если Лингнер — Верке решил предоставить этот пост женщине, то — снимай шляпу перед ней». Да, мой дорогой, так обстоят дела. Очень счастливой назвать себя не могу, потому что мне приходится чертовски трудно. Моя работа начинается четверть восьмого. То есть я встаю в 6 часов утра. Работаю официально до половины пятого. Но если бы захотел меня найти, то ты бы нашел меня здесь даже и в половине седьмого. Ты же знаешь — рекомендация обязывает выполнять свои служебные обязанности предельно качественно. Наше предприятие ограничено, что, разумеется, облегчает мне возможность освоиться с новой работой. Ты понимаешь что-нибудь в рекламе? Имеется ли там у вас что-нибудь подобное? Напиши мне как-нибудь об этом, я не могу себе представить такое явление в ваших условиях, потому что там нет конкуренции, в которой необходимо побеждать более обширными стендами, плакатами, более красивыми объявлениями, более рафинированными идеями, еще более крупными подкупами. Как мало мы все-таки знаем о вас, о вашей жизни и как мы чувствуем вас именно сегодня!

<...>

Несколько слов о моем здоровье. По заключению врачей, к сожалению, я лишена возможности, не хотелось бы тебе об этом говорить, но лучше скажу, и мне будет значительно легче, — я не могу иметь детей. Это приводит меня в отчаяние именно сейчас. Почему как раз сейчас? Да ты ведь ничего не знаешь, потому что ты так далеко. Я наконец снялась с якоря, я так счастлива. Не правда ли, я должна тебе об этом сказать и знать, что это тебя не слишком тревожит. Ведь мы так давно вдали друг от друга. А я — мы знаем это оба — никогда целиком тебе не принадлежала. Человек, женой которого я скоро буду (для общества), является одним из нас³. Он происходит из той же среды, которая мне родственна. Он плавает, ходит на лыжах, смеется, он сдал государственный экзамен по математике, занимался философией, играет в шахматы и на виолончели. У него та же профессия, что и у тебя. Он — счастливое сочетание ума и сердца, и ты поймешь меня, если вспомнишь наши размышления о жизни, счастье и человеческой судьбе.

Но я хочу сказать тебе, что ухожу от тебя не совсем и не навсегда. Я считала и хочу считать тебя своим лучшим другом, которому можно доверять и на которого можно всегда положиться в трудную минуту.

Твое письмо к Шлингелю не было приложено. Между прочим, оно бы уже опоздало. Ты же знаешь, как быстро меняется сейчас обстановка. Также быстро сегодня изменяются люди. Многомесячные перерывы между вопросами и ответами сейчас в нашем деле невозможны. Я продолжаю находиться с ним в дружеских отношениях, и он — в рамках своих возможностей — прилежен и надежен. То, что его возможности ограничены, от него не зависит. У него под ногами был тяжелый и огромный камень, который он медленно и терпеливо сдвигал с места, а затем отбросил. Правда, еще рано говорить о том, что он снова добьется больших успехов, но он уже многого добился, восстановил свой престиж и обрел некоторое влияние⁴. Он расширяет круг своих знакомых. Нужно признать, что он противостоял каждой приманке и каждый отдельный случай в своей служебной карьере обсуждал со мной. Он поддерживает систематически все свои старые связи. Все, что здесь есть, — это шеф Клюнгель⁵, который по-прежнему недоступен, так как связан с партией. Несмотря на это, Шлингель старается, и, я думаю, в этом отношении на него не следует нажимать. Он и так делает многое.

Трудно сложится для меня ситуация, когда ему не удастся решать наши общие проблемы и когда конфликт⁶ будет разрешен в пользу нашего Отечества. Тогда я просто не знаю, как поступать. Мне явно недостает твоей большой головы, какими аргументами подкреплять сотрудничество с ним. Если бы ты мог мне своевременно назвать эти аргументы, то я бы была очень благодарна. Мне уже сейчас тяжело от предчувствия его презрительного шипения. Приди и помоги мне, мой старый добрый друг.

Пиши. Я жду твоих писем.

Завершая свое письмо, хочу тебе сказать о самом главном — мне тяжело наблюдать всю подготовку к предстоящему конфликту⁷. Держите глаза открытыми и не обманывайте себя.

Ильзе

Опубликовано: Лота В. «Альта» против «Барбароссы». М.: Молодая гвардия, 2004. С. 271—274.