Вечерняя Москва, 17 сентября 2004 г.
17 сентября 1939 года Красная армия вступила на территорию Польши. Это произошло вследствие подписанных за месяц до этого секретных протоколов, закрепивших раздел сфер влияния с нацистской Германией. СССР очень долго скрывал факт существования этих протоколов от мировой общественности и своего народа. О том, как искали и в итоге нашли эти документы, рассказывает бывший член Политбюро ЦК КПСС, академик РАН Александр Николаевич ЯКОВЛЕВ.
— О существовании секретных протоколов Запад узнал практически сразу после войны — и они там были опубликованы. Как они туда попали, одному Богу известно — скорее всего, через Германию. Наши, конечно, категорически отрицали их существование... ложь — короста советской системы1. Так все и шло до Съезда народных депутатов во время перестройки, на котором выступили эстонцы и предложили образовать комиссию. Сначала моей фамилии не прозвучало, потому что перед этим меня собирались назначить руководителем комиссии по событиям в Тбилиси. Я долго разговаривал с Михаилом Сергеевичем и убедил его, что проблема секретных протоколов для меня как для историка интереснее. На другой день снова выступил профессор Липпмаа, который внес мою кандидатуру, и началась долгая кропотливая работа. Мы собрали тысячи документов, работали с посольствами, искали в архивах2...
— Вы верили в то, что секретные протоколы действительно были?
— Лично для меня это было ясно с самого начала. Но не было подлинников, а наши политики и историки упорно утверждали, что протоколы — это фальсификация.
На некоторых документах подпись Молотова была на латинице — тут же пошли разговоры о подлоге... Целое лето мы работали, спорили. Прибалты, естественно, настаивали на обвинительном уклоне итогового документа, но для меня было совершенно ясно, что тот состав Съезда не принял бы никакого радикального решения. Я считал, что факт существования протоколов надо признать, осудить, а вот искать виновных можно и после. В конце концов мы вышли на Съезд с докладом. В нем говорилось, что протоколы были аморальным, империалистическим деянием.
— Вы показывали этот доклад руководству КПСС до того, как зачитывать его на Съезде?
— Первый вариант — да. Никто не согласился с тем, что там было написано. Доклад выслушали с аплодисментами — и завалили. Нашлись ораторы, обвинившие меня в предательстве: «Как же так, мы боролись против фашизма, а не вместе с ним... все это фальсификация и провокация».
— Как Вам удалось переломить Съезд?
— Второй, переделанный вариант я уже никому не стал показывать. В кармане у меня была одна «петарда» — еще перед первым докладом мой приятель из МИДа Анатолий Ковалев дал мне акт о передаче документов из приемной Молотова в архив, где черным по белому шестым пунктом стояло: «секретные протоколы...» И подпись секретарей Молотова. О том, что эта бумага у меня есть, я вообще никому не сказал. Когда мне нужно было выступать с переделанным докладом, я поднялся на трибуну и сказал, что мне к своему прошлому выступлению добавить нечего, я настаиваю именно на нем, а потом зачитал эту «петарду». Неожиданно для меня решили прения не открывать и сразу приняли как доклад, так и постановление.
— Вы представляли себе политические последствия этого решения?
— Критики постановления говорили мне, что признание и осуждение секретных протоколов — это шаг к отделению прибалтийских республик от СССР. Я понимал это, и тем не менее я считаю, что это был верный шаг. Покаяние перед народами Прибалтики было необходимо для нравственного оздоровления.
— Знал ли Горбачев о том, что протоколы существовали?
— Меня несколько удивляет, что и Горбачев, и Шеварднадзе неоднократно говорили, что протоколов не существует, что их искали и не нашли. Дело в том, что, когда все-таки нашлись оригиналы, закорючка Горбачева на них была. Не знаю, то ли он забыл, то ли еще что-то. Но он их читал.
— А когда их нашли?
— Уже при Ельцине. Я тогда работал в Фонде у Горбачева, и однажды мне позвонил Ельцин: «Александр Николаевич, нашлись документы, приезжайте, забирайте». Попросил меня собрать пресс-конференцию. Я согласился. Но на пресс-конференцию собралось очень мало журналистов, причем в основном начинающие. И после нее почти ничего не напечатали. Меня это поразило: политический вопрос, который повернул историю нашей страны и Европы, нашей прессе оказался неинтересен.
— Мне неловко задавать профессиональному историку вопрос в сослагательном наклонении, но что было бы, если бы Молотов и Риббентроп секретных протоколов не подписывали? Началась бы вообще Вторая мировая война?
— Началась бы все равно. Ее хотели обе стороны, только, как я думаю, Сталин собирался ее отложить, потому что не был к ней готов. Изучая документы о степени готовности СССР к войне, я удивлялся лишь тому, что мы оказались под Москвой, а не под Владивостоком.
— Если бы пакта и протоколов не было, а Германия напала бы на Польшу первого сентября 1939 года, Англия и Франция наверняка стали бы куда более сговорчивыми на переговорах с СССР?
— Бесспорно. И война, скорее всего, не протянулась бы до 1945 года, а закончилась бы раньше и куда меньше жизней бы унесла.
В небольшом здании, где находится рабочее место Александра Яковлева, очень мало свободного пространства. Сейчас практически всю свою жизнь он посвящает изданию книг с документами и свидетельствами двадцатого века. То, что эти книги издаются, хорошо. То, что они лежат мертвым грузом, плохо. Второе — печальная характеристика сегодняшнего общества.
— Мой личный опыт говорит о том, что события двадцатого века еще преподнесут нам сюрпризы. Еще очень много скелетов в шкафах. Конечно, много документов уничтожено, но все уничтожить очень трудно. Хрущев попытался в свое время уничтожить документы о собственных злодеяниях в сталинские годы, центральные архивы вычистил, но многое осталось, в том числе — на местах.
— Насколько изучение истории великих войн и трагедий двадцатого века актуально для современных людей?
— Чем больше я живу, тем больше убеждаюсь, что знание подлинной нашей истории является фактором номер один для оздоровления страны. Пока мы не будем знать, что с нами произошло, мы останемся рабами, стадом. Пора понять: народ, обманутый в 1917-м, впавший в нищенство и в бесправие, до сих пор не способный на покаяние, не имеет будущего. Только честное признание, что было и чего не было, подвигнет нас в когорту героических народов — покажет, что мы и это сумели преодолеть. Тогда мы сможем гордиться своей страной и своим народом. А мы вместо этого продолжаем петь гимн «Нас вырастил Сталин»3.
— Знакомы со школьными учебниками истории?
— Сталкивался.
— Как впечатление?
— Были более-менее приличные, хотя и далекие от совершенства, но и их убрали. Много мусора, говорят. А мусором оказались репрессии, сталинские преступления. В нынешних учебниках говорится только о каких-то перегибах, и так, мельком.
— Но, может быть, так и надо? Когда в девятнадцатом веке возникло массовое школьное образование, оно первым делом стало воспитывать националистов и даже шовинистов. Это было в Европе, это было и у нас, и это естественно.
— Ничего естественного тут нет. Я не понимаю, когда кричат о любви к родине. Представьте себе человека, который вышел на улицу и начал орать «Я люблю свою маму».
— Маме было бы приятно.
— А все остальные сказали бы: «Чего орешь? Это ж само собой разумеется». Так и с родиной. Но я люблю ее страдальчески, потому что она еще страна рабов.
— А кто она, родина? В 1991 году часть сыновей и дочерей СССР решила: «Нет, ты не моя родина, у меня другая».
— Да Вы что думаете, украинцы когда-нибудь считали СССР родиной?
— Я в этом не уверен.
— А я уверен, что не считали.
— А родина считала их своими?
— Да не родина, а Москва, а это — не родина.
— А что?
— Да просто груда камней, в которой живут люди власти и для которых власть — это все, и все делается для сохранения этой власти. Я, дорогой мой, был у власти, знаю, что это такое и какова там степень заинтересованности в нуждах народа. Сплошная демагогия. Никакого СССР не было — как была Российская империя, так она и оставалась.
Александр Яковлев находился в верхушке руководства КПСС, но ушел в отставку еще до краха партии в августе 1991 года. Распад Советского Союза он наблюдал чуть со стороны, но очень многие упрекали за то, что он произошел, в том числе и его.
— Предположим, мы открываем все шкафы со всеми скелетами. Где гарантия, что, допустим, башкиры не скажут: «Нет, это плохая история, такая плохая история не может быть нашей, это история русского народа. Вы плохо себя вели, Вы это сами признаете, но мы-то — хорошие. Давайте у нас будет отдельная родина и отдельная история, в которой мы ну ни в чем не виноваты». С прибалтами это, по сути, и произошло — они вдруг оказалась ни в чем не виноваты, а виноваты только мы.
— Тут Вы правы. Я неоднократно публично говорил о том, что когда в странах Восточной Европы начинают обвинять руководство СССР, то забывают о своих собственных документах, которые они писали в ЦК. Некоторых из них приходилось останавливать в их позывах, когда они в своих республиках врагов народа после войны искали. Понятно, что они ориентировались на Москву, но делали-то они! Меня, конечно, возмущает, когда они начинают кивать только на нас. Мы были под таким же сапогом, как они. Я как-то говорил со своими друзьями-латышами, они начали благодарить меня за то, что я помог им спастись от русского большевизма. Я говорю: «Нет, а вот я вам этого спасибо сказать не могу. Почему ваша латышская дивизия подавила эсеровский мятеж в Москве4?»
— Памятник красным стрелкам в Риге стоит. Был недавно, видел...
— Ведь это они Ленина охраняли. Боялся Ленин поручить свою охрану русским. Нынешние латыши смеются. А я им говорю, чтобы они разобрались в себе.
— Но они этого не торопятся делать.
— Сделают.
— Когда?
— Придет время, когда радикализм перестанет быть модой, когда надоест кричать. Я знаю многих латышей — мы перезваниваемся, книжку мою издать собираются, — но то, что я им говорю, им никто не говорит. И они на меня не обижаются. Нормальные люди. Разберутся когда-нибудь.
— Вот Вы все время призываете к покаянию. Но США какими были в семидесятые, такими, по сути дела, и остались — самоуверенными и совершенно не склонными к покаянию. Есть ли вообще смысл заниматься собственной совестью в условиях современной геополитики?
— Я знаю США, объездил вдоль и поперек. У них другая история, и такой мудрый человек, как сенатор Фулбрайт, целую книжку написал: «Самоуверенность силы» (Arrogance of Power). И это правда. Причем он сам, видимо, не ожидал, какую правду он написал. Каждый из американцев в отдельности — нормальный, свободный, здравомыслящий, но стоит им собраться впятидесятером — ну патриоты, прямо противно слушать. Флаги, значки — целый спектакль. Они очень быстро этим заражаются, но сравните, какими патриотически-злобными они были в начале Вьетнама и как они проклинали войну в конце. И с Ираком так же будет. И когда Буш сойдет, мало кто вспомнит о нем.
— Вообще-то в Америке никчемными президентами считаются не те, кто войны начинает, а те, кто их заканчивает.
— Да, но это общемировая практика. По всему миру стоят памятники не тем, кто потерпел поражение, а тем, кто победил, то есть убил больше людей. Почему? Да потому, что мы еще варвары, и если мы убиваем друг друга, значит, живем в эпоху варварства.
— Так совместимо ли с этой эпохой варварства такое понятие, как покаяние? Зачем его культивировать в родном народе, если выясняется, что остальные народы этим вирусом не заражены?
— Нет, все народы одинаковы. В каждом есть разные взгляды, в каждом есть совестливые люди. Слава Богу, что и у нас теперь появились разные взгляды и можно быть совестливым. А способность к покаянию — это и есть совесть.
— Но и правительства тоже одинаковые, им-то совесть точно не нужна.
— Все правительства по определению авторитарны. Но разница в том, что в Англии или Франции авторитарный чиновник, который готов стать Сталиным, ограничен законом и его могут схватить за хвост за нарушение закона. У нас же этих ограничителей нет — законы есть, но они все, как шашлык на шампур, нанизаны на чиновника.
Инструкции, а не Конституция, у нас прямого действия.
— «И если закон стесняет тебя, сними его со стола и положи под себя»… Только ведь закон и совесть — это же тоже разные вещи. Барин у того же Салтыкова-Щедрина как спрашивал? «Как вас судить, по закону или по совести?»
— Да, и барину отвечали — «по совести». Потому что если умрет совесть, умрет и нация.
Я понимаю уязвимость этой своей позиции, но есть еще немало случаев, когда люди помогают друг другу. Совесть — не сухая трава или бензин, ее выжечь невозможно. Совесть — это и есть люди. А бессовестность исповедуют нелюди, хотя они часто и притворяются людьми.
Назад
Интернет-магазин 
Корзина 
