Архив Александра Н. Яковлева

Журналист, № 5, май 2005 г. Беседу вел В. Круковский.

 

Крупнейшего политика и ученого нашего времени Александра Николаевича Яковлева справедливо называют отцом демократических реформ и перестройки в России. Не все, конечно, рукоплещут его подвижнической деятельности. Сегодня, в дни эйфории в связи с 60-летием Победы, найдутся среди ветеранов и такие, которые скажут: «Легко было им, не нюхавшим пороха, сидя в высоких кабинетах, разрушать то, что мы, не жалея крови, защищали с оружием в руках...» Он знает, что таких много. В ответ может только улыбнуться и пожать плечами. А может, к ночи заноет вражеская пуля, которую годами он носил под самым сердцем. О жизни, о войне и ее героях с Александром Николаевичем Яковлевым беседует корреспондент «Журналиста».

 

— Каким, Александр Николаевич, запомнился Ваш первый День Победы?

— Это был день, о котором без пафоса говорить трудно, хотя я пафоса и не люблю. Все ждали: вот-вот война кончится, но самое внезапное как раз то, что давно ждешь. Вот и у нас прозвучал настойчивый стук в окно. Подошел и увидел лицо своего товарища, сокурсника по институту. В то время я уже вернулся с фронта. Машет мне рукой: мол, выходи. Вышел на улицу. Он кидается ко мне, кричит: «Победа, победа!»

Это было ранним утром, а уже по улице бежали люди. Поток этот лился в центр города Ярославля к площади Волкова. Наверно, не найти слов, которые точно передадут тогдашние мои чувства: и радость, и растерянность, и реакция на окружающих — как они восприняли эту радость? Кто-то из женщин рыдал, кто-то бурно выражал восторг, кто-то бегал с поллитрой, готовый налить всякому. Где-то целуются совершенно незнакомые люди. Радость и боль, радость и слезы. Это ведь четыре года мучений, ожиданий и боли от вестей о смерти близких. И еще голода. Вся жизнь этих четырех лет вместилась на этой площади в этот один день. И было еще одно чувство — чувство всепрощения даже к тем, кто отлынивал от войны, кто наживался за счет войны.

— Вы извините за этот вопрос: на площадь Волкова Вы шли на своих двоих или на костылях?

— На костылях. Я с ними и приехал из госпиталя, на них встретил День Победы. И храню их до сих пор.

— А на фронт как попали и когда?

— К началу войны мне не было еще 18 лет, как всем моим однокашникам из десятого класса Красноткацкой средней школы Ярославской области. Мы были просто мальчишками, которые еще стеснялись смотреть девчонкам в глаза. Еще строили планы, куда идти дальше, чем заниматься. Мы тогда не знали, что наша юность будет украдена.

И когда грянула война, мы сами побежали в военкомат. Но там сперва сказали: идите и не мешайте работать! Придет черед — вызовем. Мы с другом Мишей Казанцевым подали заявление в военно-морское училище. Даже повестка пришла на экзамены, но я передумал: как же пойду учиться, когда другие воюют? Конечно, это была бравада, внушенная пропагандой. Мол, все кончится быстро, разгромим врага на его земле (а раз так, то надо успеть!). И ждали повесток. Ко мне она пришла в августе 1941 года.

Мать накрыла стол, собрались сверстники. Отец разрешил нам по рюмке вина, ели картошку с капустой, пели... «В далекий край товарищ улетает...» А утром — на вокзал в Ярославле. Следом в августе ушел на фронт и отец. Мать осталась одна с тремя маленькими сестрами.

Записали меня в танковое училище. Но суматоха и неразбериха той поры круто и непредсказуемо все меняла. А кончилось все направлением в Глазов, в Ленинградское стрелково-пулеметное училище. Туда бросили всех — и летчиков, и танкистов, и артиллеристов. Срочно нужны были взводные и ротные, которые погибли в первые же месяцы войны.

— А в морпехи Вы попали — это что, результат заявления в морское училище или тоже военный случай?

— Случай. Окончил я училище, дали взвод уже в Чувашии. Две недели обучал новобранцев — чувашей, которые были чуть не вдвое старше меня. Они никогда не стреляли да и по-русски плохо говорили. И я должен был научить воевать, хотя и сам толком не умел. Вот и повез их на фронт. Даже мы, мальчишки, понимали, что везем туда пушечное мясо.

Ночью на какой-то станции вдруг команда: всем офицерам построиться у эшелона. Стали по очереди вызывать. Трое за столом, одни и те же вопросы. А через некоторое время нам зачитывают приказ: откомандировать в распоряжение Балтийского флота. Того самого, которого к тому времени фактически уже не было, да и Ленинград был окружен. Вручили предписание, куда явиться, и поехал я совсем в другом направлении — на Волхов, там десяток километров по болоту. Был февраль, болота не замерзли, топь, грязь. Так и оказался я в морской бригаде. Построили. Вышел капитан первого ранга и скомандовал: «Сопли утереть!» Меня назначили командиром взвода в роту автоматчиков.

— Помните Ваш первый бой? Какие были ощущения?

— Еще когда шли по болотам, слышен был гул и видно зарево. И чем ближе к фронту, тем этот гул — громче, зарево — ярче. А еще стрельба, ракеты. Сердце у мальчишки, конечно, ёкало. Хотя нас, когда везли — «воспитывали». Вдоль дороги на Волхов были штабелями сложены убитые немцы, да еще трупы были расставлены в разных позах, чтобы мы видели: вот что надо делать с врагами!

А первый бой — к нему уже пришло обвыкание в землянке или окопе при артналетах. Они были такими, что даже желание возникло скорее броситься в атаку. Однажды в лесу наткнулся на вытаявших из снега убитых наших солдат. Совсем мальчишки, заморожены были и от того казались живыми, заснувшими. Убежал с этой поляны от чувства страха. Ведь себя таким представил, от себя бежал. А первый бой впечатления не оставил, оно было заглушено тем, что было до этого, что видел и слышал. Стреляли, бежали в контратаку, в нас стреляли. Вот и все впечатление. Было, правда, еще чувство — удивление, когда считали убитых. Одного знакомого, оказывается, убило, другого. Как, почему, разве такое нормально? Это потом, позже, ожесточились, озверев, привыкли, стали считать нормой, что сидевшего с тобой вчера в землянке товарища сегодня уже нет.

Сейчас бывает странным читать в литературе красочное описание рукопашной схватки, попытка передать чувства ее участников. Я никаких высоких, тем более патриотических чувств не испытывал. Одно стремление: убить раньше, чем убьют тебя. Вот потом, когда каждый вылезет из своей звериной шкуры и реакция у каждого своя — один отрешенно замкнется, курит, курит, другой плачет, третий остервенело сжимает дрожащие кулаки и матерится. Вот с тех пор я и ненавижу войну, твердо знаю: справедливой войны не бывает!

— А чувство страха, как оно проявляется? Вот что для Вас было самым страшным на войне?

— Трудно поверить, но страха я не ощущал. Была в тяжелые минуты какая-то внутренняя дрожь, что-то внутри тебя трепыхается... Но вот больше всего боялся мин.

— Ваша рота была, в сущности, диверсионная. Часто переходили линию фронта, выполняя задания в тылу врага. Разве не было чувства: вернемся ли?

— Было не до того. Вот ставится перед тобой задача и ты решаешь, где переходить, где саперы должны проход сделать, кто из твоих пойдет впереди. А еще как ночью (ведь она была нашим защитником) не заблудиться, найти дорогу. Ты занят делом — опасным, но необходимым и неизбежным. А страх... вот я никогда не думал, что меня убьют. Это кого-то другого могут, но не меня. Такое было неистребимое чувство. Так, наверное, мы желаемое старались выдавать за действительное. Там, на чужой стороне, делаешь что положено — линии связи разрушаешь, мосты, все, что может помешать врагу и помочь своим. Страх приходит, когда уже благополучно вернешься. Да и то он глубоко спрятан под коллективной бравадой. Это потом писатели и журналисты напридумывали героизма: «За Родину, за Сталина!» А политрук наш все время, пока я воевал, ни разу даже имя Сталина не назвал ни в бою, ни перед боем. А читал он нам знаете что — статьи Эренбурга в «Красной звезде».

— А вот Вам как молодому командиру, мальчишке в сущности, как удалось и удалось ли самоутвердиться среди моряков?

— Да, моряки — народ крутой, командиров и матросов взяли прямо из резерва и с кораблей. Все были старше меня. Пехоту нашу они презирали. Воевать по-пехотному тоже презирали. «Полундра!» — вот и вся их хитрость и тактика. Заставить их ползать было выше моих сил. Были колкие подшучивания, остроты. Выручало то, что я все же был грамотнее подчиненных. Я был начитан, и меня любили слушать в землянках.

После одного случая меня признали командиром. Вызывают однажды в особый отдел бригады и дают команду: собрать лучших бойцов и провести по немецким тылам женщину аж до самого Новгорода. Там оставить ее у кладбища. Не доведем — лучше не возвращаться. Так и сказали. Догадался — разведчица. Шли ночами. Путь неблизкий. Привели как положено, а обратно — заблудились. Понятно, один говорит: старшой, надо направо, другой твердит — давай налево. Взял карту, компас, вспомнил, как учили ходить по азимуту. И указал, куда надо идти. Точно в часть вышли. После этого все наладилось.

— Вот Вы упоминали о штабелях замороженных немецких солдат, выставленных в назидание вдоль дороги на Волхов. А советская система, советское дуболомство разве не были причиной бессмысленной гибели многих и многих наших солдат? Вы, наверное, не раз были тому свидетелем?

— То, что Сталин в эту войну угробил 30 миллионов людей — величайшее преступление перед нашим народом. Кто бы что ни говорил, все равно он останется в истории как преступник. Его психология сформирована гражданской войной, репрессиями, понятиями «революция и контрреволюция». Она действовала и в годы войны. Человек был травинкой. Скосим — новая вырастет. Срубил кустик, новые нарастут. Возобновляемый ресурс, а не Божье создание и творение. Приведу один, самый запомнившийся мне пример из моей фронтовой поры. Я возвращался с группой ребят с немецкой стороны в расположение одного батальона. Оживление, радость. По телефону доложил в штаб о завершении операции. Было задание проверить, прибыла ли к немцам новая часть или нет. И тут я оказался невольным свидетелем тупого безобразия. Командир батальона рассказывает: на передовую прибыл заместитель начальника оперативного отдела бригады. Дает приказ взять деревушку за линией фронта. Два раза ходили в атаку, положили половину состава части. Он велел организовать артподготовку, а сам, изрядно хлебнув, пошел в блиндаж спать. А потом, когда рассеялся туман, велел поднимать людей в атаку. Оказалось, эта маленькая «победа» должна была стать презентом к чьему-то дню рождения.

Ну, сидим с командиром батальона, офицерами, выпиваем, разговариваем. Они горюют о потерях. Часовые докладывают — прибыл подполковник с сопровождением. Они идут на замену соседней части. Познакомились. Узнав, в чем дело, полковник удивился. Говорит: давайте я возьму эту деревню, только дайте саперов. Зачем, говорит комбат, — там уже наши солдаты подорвались. Взял он полроты солдат и захватил село при одном нашем раненом. Проснулся штабной, и ему доложили: взята, мол, деревня! Как, кем, кричит. Кто приказал? Сослались на прибывшего полковника. Так он велел его арестовать. Выручил «особист». Он позвонил в штаб по своим каналам, и вояку отозвали, а полковника освободили.

Правда в том, что много было боев и жертв по дурости, по пьянке. Ведь не легенда такой разговор:

— Ну как, бой закончили?

— Да, деревню взяли...

— Какие потери?

— Пять человек...

— Ну и что это у вас за бой — только пять убитых!

Если ты взял какой-то пункт и нет убитых и мало раненых — значит, не было геройства. Вот если ты, дубина, положил половину роты или батальона — это уже геройство. Приезжает военная бюрократия, изучает, кого отметить живых и мертвых. Выясняют, кто трусил. Если трусов не было — это тоже плохо. Им нужны и трусы. Для отчета. Та же система показухи действовала и на войне. Если ты взял рубеж без убитых — награды не будет, вот если полроты положил — тут жди ордена.

И когда сегодня некоторые в золотых погонах кричат, мол, не то показывают, возмущаются фильмом «Штрафбат»¹, взывают к патриотизму, — я лично делаю вывод: такой на фронте пороху не нюхал, в атаки не ходил. И сегодня нельзя устраивать парады на земле, в которой на полтора метра вглубь тела наших солдат. Вот и сейчас кричат: праздник! Я в ужас прихожу, какой праздник? Да, День Победы. Да, гитлеровский фашизм повержен. А что праздновать? Сталин использовал победу для укрепления своей личной власти, дал толчок к новому витку холодной войны, а начало ее лежит в 1917 году, а не после войны. И после Победы он продолжил войну с народом. Одно кровавое дело следовало за другим. Он очень боялся солдат, вернувшихся с фронта! 1,8 миллиона вернулось из плена, почти все они погибли — расстреляны, сгинули в лагерях.

— Кстати, Вы занимались реабилитацией бывших военных². Как, по-вашему, остались еще «непрощенные» воины?

— Думаю, да. Многие еще числятся в предателях. Даже в одном сталинском указе упоминается генерал как трус. А он за две недели до этого погиб в бою.

— Александр Николаевич, давайте вернемся чуть назад. Правда, что с Вас в военном госпитале потребовали расписку, что Вы не возражаете полностью удалить одну ногу?

— Да, это правда. Таковы были правила. В меня попали четыре пули, три из них — в ногу. Раздробление, гангрена, ногу хотели ампутировать. Спасло чудо. В госпиталь пришла комиссия во главе с армянским профессором. А мне уже готовы были дать наркоз. Он потрогал торчащий из-под бинта палец и сказал: «Молодой, танцевать еще надо...» И потребовал документы на меня. Больше ничего не помню. Очнулся — по грудь в гипсе. Потянул одеяло и увидел: обе ноги на месте. Профессор снова подошел и спрашивает: «Больно? Танцевать еще будешь...»

— А свои четыре пули где получили?

— В одной из наших атак в лесу, брали деревню. Там до сих пор стоит танк. Одна пуля прошла рядом с сердцем. Говорят, в рубашке родился. Но в своем теле долго носил немецкие подарки.

— А много позже, уже будучи в большой политике, Вы готовили доклад Леониду Брежневу к очередному Дню Победы. И там, в Завидове, на высоком банкете произносили тост за нее... О чем он был?

— Да, там было шампанское и много тостов за здравие «великого» воина и фронтовика № 1 Леонида Ильича! Я, обращаясь к нему, сказал, что перед нашими глазами стоят фронтовые девчонки. Как они надрывались, вытаскивая нас, раненых, из боя. Какой это был героизм, как мы их материли от боли и как жалели, когда они плакали. Почему мы о них забываем? Они заслуживают высочайших оценок. Я бы им всем дал звания Героев.

— Ну и как он реагировал?

— Слушал он внимательно и был взволнован. Потом пообещал: надо принять об этом специальное решение Политбюро — общество это одобрит. И... ничего не было сделано.

— Ну, а фронтовые газеты, где описан Ваш боевой подвиг, когда Вы прочитали?

— Это было уже, когда вернулся из госпиталя домой. Вдруг с фронта из нашей бригады вернулся лейтенант Леня Виноградов. Его отозвали в училище в Ярославль. Он мне и привез обе газеты Балтийского флота³. Там и было написано, как старлей Яковлев, будучи раненым, звал матросов в атаку. Там я выгляжу героем. Так было надо.

— Ну, а сейчас как вы воспринимаете весь шумный процесс подготовки к празднованию 60-летия победы?

— Начиная с 1945 года я этот день отмечаю, но не праздную. Ко мне приходят друзья, выпьем по рюмочке, поговорим. Надо мной, как туча, память о погибших. Эта туча павших миллионов. Многие — на моих глазах, и это не позволяет мне праздновать. Это наша великая боль, а не праздник. Сталин вверг нас в эту войну, а перед этим подготовил армию к поражению, уничтожив ее командный состав. Это у меня в голове. Когда-нибудь наш народ поймет, что с ним сотворили. К сожалению, политики спекулятивно используют память людей о погибшем сыне, муже для приобщения к великому событию. Это не праздник, а день глубокой скорби. Деньги, которые тратятся на такие праздники, я бы отдал инвалидам войны и сиротам.

— Вы в свое время выполнили очистительную миссию исторического масштаба, когда помогли обществу раскрыть мрачные страницы нашей истории. Имею в виду пакт Молотова — Риббентропа⁴ и трагической памяти катынское дело⁵. Они и сегодня бросают тень на празднование 60-летия Победы. У Вас нет чувства, что что-то недосказано, недодумано?

— Не было покаяния. Без покаяния невозможно преодолеть нравственный тупик. Режим сталинского фашизма должен быть изжит, он требует покаяния. Это не значит, что надо стать на колени, как-то унизиться. Мы в себе должны покаяться. Вот Прибалтика. Ведь это была оккупация. И надо честно об этом сказать. Катынь — это 22 тысячи невинных жертв, а мы спорим: было — не было. Ведь Сталину даже доложили: задание выполнено! У нас еще много людей, нервы которых состоят из лжи и ненависти. Они потеряли власть над людьми — вот они и бесятся, лишаясь разума. В этом наша беда.

— В Якутии, говорят, ставят памятник Сталину⁶...

— Да, там мэр Мирного не может забыть вождя. Сам внук, наверно, тех, кто зэков охранял, вот и благодарность проявляет. А у настоящих фронтовиков остается горький осадок. Но наш народ пережил такую войну, переживет и это мракобесие. Иначе не могу это назвать.

— Ну, от фашизма мы 60 лет назад освободили весь мир. А себя от сталинизма сумеем освободить?

— Не сомневаюсь. Но вот как скоро, на этот вопрос должны ответить молодые. На них надежда.

— Спасибо, Александр Николаевич, за беседу. Все-таки с праздником Вас!

Назад