Архив Александра Н. Яковлева

Дорогой товарищ СТАЛИН.

Если бы речь шла не о гибели советского писателя Виноградова Анатолия Корнелиевича, которого теперь только Вы можете вернуть к жизни, то этого письма не было бы. Как гражданин, писатель, отец хороших детей и единственный кормилец большой семьи, живущий только литературным трудом, я нахожусь в совершенно безвыходном положении. Я затравлен. Я прошу спасти меня от клеветы и преследований. Я не бездарность, я не «классовый враг» — халтурщик (как писал обо мне Ц. Фридлянд — сам повинный в этих пороках, если читать «Правду» 20 июля 1932 года, «Фронт Науки и Техники» № 2, 1934 г. и т.д.). Я человек, расстревоживший московских черносотенцев в Румянцевском Музее, из которого я сделал библиотеку СССР им. Ленина. Мстительные люди сошлись во вражде из разных лагерей: академическое черносотенство, маскированный сионизм Эфроса и Фридлянда, союз Невского, Каменева, Ионова, всюду давший щупальцы, а теперь имеющий в Союзе Писателей агентом Ляшкевича и группу «непишуших писателей» в Литгазете — вот мои ненавистники, устроившие так, что я целый год был лишен с семьей обыкновенных хлебно-продуктовых карточек, уже не говоря об остальных формах «лишений», превратившихся в садистскую пытку. Обо всех моих теперешних обстоятельствах я писал В.М. Молотову (не знаю, дошло ли), Н.К. Антипову (результаты мне неизвестны, но материалы в Ком. Сов. контроля посылал я неоднократно) и К.Е. Ворошилову (знаю, что дошло). Я нe пишу Горькому, любовь и нелюбовь там регулируется Крючковым, к которому я имею серьезные и большие обвинения. Я старался не быть в тягость Алексею Максимовичу и всячески ему помогал (вся многолетняя его переписка с Ромэном Ролланом мною приведена в порядок, сфотографирована, транскрибирована, переведена и т.д.). Не могу назвать А.М. другом стойким и великодушным. Даже в странах буржуазных избиваемого на улице вырвали бы из рук насильников. Меня буквально растоптали, изранили, довели до страшной болезни сердца, я кричу в Союзе Писателей; как в пробковой комнате гаснет голос и дикую травлю прикрывают «комиссии». Я вышел из Союза, боясь новых заушений и издевательств, отрицание которых тоже стало пыткой. Условия наших издательств (всегo 2 из-ва!) чудовищны, зажим невероятен, все перестраховались, и жалобы, как правило, попадают в руки самого преступника. Случайные люди десятками садятся на рукопись, как на корм в качестве «редакторов» — и этот замаскированный вид взятки-корма деморализовал всю среду. Сейчас в 47 лет я оглядываюсь на пройденную жизнь — я работал с любовью и если ошибался, то только от спешки, от огромности напряжения, от трудностей искусственно созданных, от процессов паразитически осложняющих творческую жизнь писателя. Позорно ж, оскорбительно быть жертвой попыток «друзей» дать кривое зеркало моей жизни. Зачем это делают. Мне было бы стыдно среди всех великих явлений нашей любимой Родины вынашивать в сердце столько подленькой злобы и ненависти, сколько в меня бросают.

Я прошу Вас очень серьезно спасти меня для работы, а моих детей от преждевременного сиротства. Невзирая на мою беспартийность прикажите не затирать меня как активиста. Я люблю людей и хочу быть им полезным в полной мере сил и способностей, мне данных. Я не могу добиться даже таких пустяков, чтобы мою концепцию биографии великого Паганини сообщить своим товарищам в Доме Писателя. Много раз мы с Д.Ф. Oйстрахом просили разрешения выступить совместно. Ляшкевич (друг и соратник Бройдо — вредителя, нынешний управдел Союза) проваливал. Не буду говорить о рассыпке набора книг, о растягивании сроков выпуска, о страшном судебном нажиме на больных, усталых писателей, не успевших кончить к бухгалтерскому сроку свою рукопись, о жутких приключениях рукописей, сданных на редактирование. Число чудовищных дел растет, редактора портят книги и людей слишком часто. И слишком много паразитирующих на литературе людей. Они быстро группируются и быстро съедают неугодного писателя, сами не становясь писателями. Эти непишущие «редакторы» не довольствуются правом отзыва (доступным любому читателю по праву), но режут самый замысел писателя. Публика может быть недовольна скрипачом или пилотом, но исправить руку скрипача или штурвал пилота могут только люди, сами умеющие «делать», а не только авторитетно осуждать. Я очень уважаю Луппола и Беспалова, но решительно протестую против сдачи на диктатуру бездарного Ф.М. Левина «Советского Писателя» (Издательство сплошь переиздает!). Я считаю вообще своевременным вопрос об отыскании иных форм общения писателя с миллионным читателем СССР. Коммерческие конторы с любительством бездарных редакторов — это отжившие и мертвые пути писателя в типографии.

Конкретные мои желания сводятся к следующему:

I. Поручить Гослитиздату сейчас начать печатание моего пятитомника: 1) «Три цвета времени», 2) «Черный консул», 3) «Повесть о братьях Тургеневых», 4) «Осуждение Паганини», 5) «Господин Февраль».

II. Дать мне самостоятельную работу по линии издательств.

III. Ввести меня в состав Правления Союза Писателей.

IV. Приказать Литфонду полностью меня с семьей обеспечить медицинским обслуживанием по Сан. упр. Кремля. Дать мне возможность остановить рост болезни сердца.

V. Обеспечить максимальное благоприятствование всем видам моей литературной работы.

VI. Определить линию моего близкого общения с ВКП(б), как человека готового в любую минуту отдать все, не исключая жизни, нашей стране.

А. ВИНОГРАДОВ¹

ВИНОГРАДОВ Анатолий Корнелиевич

Москва 31. Рождественка, д. 8, кв.73.

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 717. Л. 51–61. Рукописный вариант.

Там же. Л. 47–51. Машинописный текст. Есть подчеркивания.