Архив Александра Н. Яковлева

ЯРОСЛАВСКИЙ МЯТЕЖ И БАРЖА

Утро, 6-го июля. Суббота. Встаю и иду в мастерские Урочь. Жил я за Волгой. Не успел дойти до железнодорожной линии, как окружили меня два офицера и два ученика одного из цехов наших мастерских.

С какой радостью и наслаждением объявили они меня арестованным. Я, не имея с собою оружия, принужден был подчиниться. Слышу голос одного из мальчиков: «Ваша власть пала, и вас всех повесят!» Я молчу, чувствуя, что мои слова бессильны. Иду дальше по направлению к мастерским, попадается женщина. Я заметил, что она от радости происходившего и негодования ко мне решила плюнуть и своей слюной обрызгать идущего арестанта.

Привели в мастерские, сначала в заводской комитет, затем раздалась команда: «Веди всех в вагон». Нас арестованных было уже 15 человек.

Ждем... То придет рабочий, скажет: общее собрание рабочих постановило всех освободить, а другой сообщит: всех расстрелять.

Наконец, является целая банда вооруженных белогвардейцев. Несколько человек освобождают, а нас 8 человек гонят в штаб на набережную. Там допросы. Насмешки со стороны допросчиков и страшная жажда попачкать руки в нашей крови. Допросили... Ведут дальше в бывший участок полиции.

По дороге попадается разъяренная буржуазия, которая кидала палками по нашим ногам, ругая и стараясь с нами расправиться.

Пришли, и там допросы производились меньшевиком Абрамовым. Здесь еще строже: за всякое слово в свою пользу получал ответ от белогвардейского офицера: «Молчать, сволочь!», сопровождаемый ударом приклада в спину. Это было все за Волгой. Наконец, повели в город с сопроводиловкой: «Препровождается 9 большевиков сволочей».

Идем по Стрелецкой улице. Пули свищут... Началась суматоха. Разговоры: «Красные на окраине засели».

На улице уже появились убитые...

Нас посадили в бывший Пастуховский дом, где помещался главный штаб белой армии. Сидим ночью. Красные начинают нащупывать, и сидеть стало жарко.

Мы, арестанты, стали волноваться, нас было минимум 200 человек. Вдруг стоящий у двери белогвардеец крикнул: «Не волноваться! Приказано ручными гранатами успокаивать!»

Утром в 4 часа всех выгнали и стали группировать. Я попал в группу 60 человек «баржевиков». Ведут, а пули свищут и снаряды рвутся. Ужасная картина... Кругом трупы убитых и во дворе, где нас группировали, привезли с позиции несколько человек убитых белых.

Нас конвоировало исключительно офицерство, человек 20. Куда? Нам еще не было известно. Когда подошли к Волге, большинство из нас решило: «Привезли топить». Но нет, погнали на паром, за Волгу. Здесь красные так и сеют по парому. Все легли. Офицеры, видимо, плохо обстрелянные, заежились куда больше арестантов.

Мысль арестантов мелькнула другая: решили, что нас заведут за Волгу в лес расстрелять. Я с товарищами намеревался бежать как знающий хорошо местность и надеялся, что необстрелянные прапоры растеряются...

Но оказалось иначе. Нас на пароме повезли на баржу. Здесь раздалась торопливая команда: «Живей», и как подневольные мухи, подталкиваемые прикладами, мы улетали на баржу с дровами. Здесь у всех мечта: «Бежать». А куда?

Кругом белые и вода, так как мы стояли посередине Волги. Нам ясно было, что долго ли коротко [ли] потопят или заморят с голоду. У меня не было ни куска хлеба. Начинаем строить баррикады из дров, так как по барже со всех концов, кому не лень, стреляли. Появились раненые и убитые.

Это было на второй день мятежа. Пристроились в носу баржи, устраивая баррикады.

Ребята каждый день посылали меня: «Иди кричи, граждане, дайте хлеба».

На мой крик получался ответ пулемета. Я кубарем летел вниз на дно баржи, где ребята со смехом кричали: «Что, накормили?»

И так было 13 дней.

Я, как и многие, каждую ночь вязал плот из дров и хотел бежать. Чувствуя от голода слабость, я не решался; на вязанных мною плотах ежедневно ночью уплывали другие, но участь их была не лучше. Некоторые тонули, а некоторые снова попадали в лапы белых.

Так проходили дни. Мучил страшный голод, стал есть березовую кору и чавкать рукав засаленной гимнастерки.

Вот приезжает пароход за ранеными. У стоящего на носу парохода офицера стали просить хлеба, но лишь получили ответ: «Молчать, сволочь», и, подняв винтовку, выстрелили по направлению к нам. Мы успели убрать свои головы. Так кормили нас «цивилизованные граждане».

Дальше еще не слаще. Попал снаряд в баржу, и несколько человек убило и ранило. Трупов накопилось порядочно. От разложения которых вонь и зараза была повсюду.

На 2 день от истощения случился со мной припадок и повторялся раза два, пока один из сидевших дал мне сохраненный кусок сахару.

Все приуныли, стали поговаривать: «Умереть бы лучше на земле», но вдруг увидели утром, на заре, красное знамя на Тверицкой стороне за Волгой. Над пеплом, все время мелькающим в наших глазах, выросло красное знамя. Это нас воодушевило. Видим его и на железнодорожном мосту через Волгу.

Мы почти в один голос твердили, что мы умрем, но наши победят. Это была твердая воля голодных, раздетых, перед лицом смерти на водяной тюрьме — арестантов.

Баржа тонула... дюйма три осталось до больших окон. Были последние минуты жизни. Устроили совещание. Более активные товарищи решили, что тов. Смоляков с Урочи, токарь Кокорев с Свечного завода и Гагин с Урочи должны плыть и подавать лодки с белогвардейской стороны, а затем нашелся рулевой. Меня назначили машинистом. Это был план захвата парохода «Пчелка», стоящего на берегу белых, и на нем переехать на сторону наших в Тверицы. Я и некоторые возражали против этого плана из тех соображений, что нас белые с этой «Пчелкой» потопят.

План этот выполнить не пришлось, т.т. Смоляков и Кокорев не доплыли и утонули, а Гагин, видя утонувших, не решился. Все происходившее было на моих глазах. Я слышал, как Смоляков кричал: «Дети, дети, жена... простите»... Эти слова были слышны из уст героя-коммунара...

С оставшимися на моих руках шинелями, которыми они закрывались, прихожу на нос баржи со словами: «Наша участь та же, что потонувших товарищей». У всех нас показались слезы жалости к погибшим.

Стали решать, как быть, а верховой ветер так и рвет. Решили цепь отпутать и одну чалку обрезать. Эта работа была поручена мне и тов. Петрову с завода «Вестингауз». Работу хотя с трудом, но выполнили. Цель была — приблизиться к белогвардейскому берегу и опять все-таки захватить пароход «Пчелку».

Осталась одна чалка. Я стал ее травить, и, видно, на наше счастье, задела колышка за колышку, а пулемет так и жарит. Гляжу: прицел по моей баррикаде. Я снова спустился в трюм, и там решили, что нам к берегу не пристать. Из кормы и середины послышались стоны малодушных: «Погибли... спасите»...

Вдруг треснуло и чалка порвалась. Баржа понеслась со скоростью «Самолета». В нас стреляли белые и красные. Дровяные баррикады нас защищали, и лишь немногие погибли.

Вот сидящий рядом со мной плечо о плечо вдруг застонал. Оказывается, его ранило в живот. Здесь я стал санитаром. Размерял полет пули и выяснил, что дело моей смерти касалось трех дюймов наклона моего туловища вперед. Это для меня была счастливая минута. После этого выглянул. Баржа около Лицея плывет, и в нас стали стрелять орудия из Коровницкой тюрьмы красных.

Здесь тов. Кошкин, я и Петров стали махать и кричать уже не «граждане», а «Товарищи, здесь свои». Вся баржа, начиная с самого сильного и кончая умирающими, гудела: «Товарищи, мы свои». Эту радостную, живую картину равнодушно было смотреть невозможно.

Окровавленные и истощенные вылезали из своих баррикад. В то же время подбежала лодка, откуда кричали: «Петров, Васильев, разве вы живы?»

Нас всех приютили, обогрели и накормили. Кончились наши страдания. Баржа тут же утонула...

Бой еще продолжался. Наши истомленные лица вызывали месть... Здесь нам ясно было видно. Что белые звери погибли, так должно быть, так и было.

А. ВАСИЛЬЕВ

Опубликовано: Васильев А. Ярославский мятеж и баржа // Из истории Ярославского белогвардейского мятежа (6—22 июля 1918 года). Ярославль, 1922. С. 36—38.

Назад