Лично. Секретно
Многоуважаемый Леонид Михайлович,
О злополучном интервью в «Тог» я узнал только из Вашего письма. Пока ни
от кого ни по советской, ни по партийной линии к нам сообщений об этом
интервью не поступало. Я, тем не менее, не считаю возможным пройти мимо
этого интервью. В самом деле, Вы старый работник печати, Вы почти 4 года
заведовали в двух европейских столицах отделами печати наших полпредств.
Вы, менее чем кто-либо другой из наших заграничных работников, можете
сказать, что Вы не предполагали, что Ваш собеседник предаст гласности
Ваш разговор с ним. Для Вас должно было быть ясно, что если с Вами ведет
продолжительную беседу малоизвестный Вам лично сотрудник газеты, то в
той или другой форме содержание Вашего разговора в газете появится.
Поэтому Вы не должны были его принимать, или в разговоре с ним Вы должны
были быть чрезвычайно осторожны.
О чем же Вы говорили с ним? Вы пишете, что он исказил в одном или двух
пунктах Ваше заявление. Пусть так. Но ведь Вы разговаривали с ним
полтора часа, и он в основном добросовестно записал то, о чем Вы ему
рассказывали. Ведь ни от кого, кроме Вас, он не мог узнать тех
автобиографических подробностей о Вас и о Вашей семье, которым посвящена
его статья. Вы полтора часа рассказывали сотруднику «Тог» о себе, своей
жене, своем отце, своей матери, о матери Вашей жены, о дедушке и бабушке
Вашей жены, своем сыне, о религиозных и антисоветских настроениях Вашей
матери и т.д. и т.п. Кому и зачем нужно было, чтобы Вы в течение
полутора часов в разговоре с малоизвестным Вам сотрудником еврейской
националистической газеты смаковали всю эту семейную хронику? И далее.
Зачем нужно было Вам расписывать представителю «Тог», кто из сотрудников
полпредства и консульства еврей и кто не еврей. Если Шустер и исказил в
чем-либо Ваши высказывания, то сделал он это вполне добросовестно.
Такое, по крайней мере, впечатление производит на меня его рассказ о
Вашем полуторачасовом полном самолюбования разговоре.
Я считаю, как об этом мы договорились и с т. Литвиновым перед его
отъездом, что мы должны по нашей ведомственной линии объявить Вам
выговор за неосторожный и по содержанию неправильный разговор с
иностранным журналистом. Мы не можем, конечно, в открытом приказе
мотивировать таким образом выговор, и поэтому в приказе будет сказано
«за нарушение служебной дисциплины». Копию этого моего письма я
направляю т. Трояновскому, так как ему придется по получении от нас
шифровки о том, что приказ уже состоялся, воспроизвести его в приказе по
полпредству, а для этого он должен знать, в чем дело и чем вызван
выговор.
С тов. приветом,
Н. КРЕСТИНСКИЙ
АВП РФ. Ф. 05. Оп. 14. П. 103. Д. 121. Л. 19—20. Копия.
Приложение
к документу № 111
ПЕРЕВОД ТЕКСТА ИНТЕРВЬЮ Л.М. ТОЛОКОНСКОГО ГАЗЕТЕ «ТОГ»
КОНСУЛ В НЬЮ-ЙОРКЕ, КОТОРЫЙ ГОВОРИТ ПО-ЕВРЕЙСКИ
После 18-летнего раздора между Америкой и Советским Союзом теперь снова
восстановились нормальные дипломатические отношения между обеими
странами. Недавно посол Трояновский официально открыл свой дом в
Вашингтоне, а на прошлой неделе официально открыл свой дом первый
советский консул Толоконский в Нью-Йорке. Посещение консула и разговор с
ним.
СПЕЦИАЛЬНО ДЛЯ «ТОГ» ОТ З. ШУСТЕРА
На Пятой авеню около 60-х улиц тихо, празднично. Тот шум, который
поднимается еще в середине океана и распространяется [с] дьявольской
быстротой по всем улицам Манхэттена, как-то стыдливо обрывается у
красивого Сентрал Парка. Уважение. Здесь не торгуют, здесь не работают,
здесь шаг спокойный, здесь дышат глубже.
Я пошел по 61-й улице и стал перед домом из белого гранита, который уже
носит следы старости. Прежде чем позвонить, я оглянулся, туда ли я
попал? Да. Высоко над самым входом висит серп и молот, а ниже в
полукруге «Союз Советских Социалистических Республик».
Я пришел повидать первого советского генерального консула в Нью-Йорке —
Леонида Толоконского. Пока я дожидался, чтобы меня к нему провел
негр-сторож, я оглядывал картины на стенах мрачно-спокойной передней
комнаты. Вот русская крестьянка средних лет стоит посредине поля с
цветущими колосьями в руках и любуется урожаем. На другой картине целая
гора детских головок вместе примкнули вокруг машин, и их умные глазенки
полны удивлением от этих металлических механизмов.
Проходит несколько минут, и я встречаюсь с генеральным консулом. Мы
присели за массивным письменным столом в большой светлой комнате,
которая, по-видимому, раньше была аристократическим салоном.
— Вы из «Тог»?
— Да.
Портрет Ленина висит как раз над стулом, где сидит консул. Большой
светлый портрет. Ленин — с ясной улыбкой на лице, с бодрой уверенностью
в его широких плечах, с веселым приветом миру. Не тот Ленин, оратор, с
протянутой рукой, предупреждающий о «судном дне», но весело извещающий о
лучшем дне.
Под ним сидит посол его страны в Нью-Йорке. Молодой человек высокого
роста с темными волосами, которые заканчиваются белыми нитями у висков;
с умными темными глазами, скрывающимися за очками и довольно
«проминентным» носом. По лицу видно, что интеллигент, на нем выражена
тонкость и даже скептицизм. Он тут же мне напомнил о партийном человеке,
о человеке, который имеет дело больше с книгами, чем выдавать приказы.
Он одет совсем по-пролетарски: в коричневом помятом сюртуке и с открытым
мягким воротником. Без напыщенности, без церемоний.
— Я пришел просто поговорить с Вами, — начал я.
— Вам, вероятно, будет интересно узнать, что я тоже еврей, — сказал он
улыбаясь и спокойно.
По правде сказать, я имел в виду вести разговор по общим вопросам и не
пускаться в личные дела; но консул сразу расположился так хорошо,
по-домашнему, что он сам начал рассказывать о себе.
— Моя мать еще и посейчас пишет мне письма по-еврейски, и я их прекрасно
понимаю. Я пишу ей по-русски, потому что я долго не жил среди евреев, но
еврейский язык является моим родным языком. Я родился в Херсоне, —
рассказывает он дальше, — мой дед, отец моей матери, был очень
религиозным евреем, и ему очень хотелось, чтобы вся семья вела себя
по-религиозному. Поэтому у него были разногласия с моим отцом. Мой отец
был революционером уже в 1905 году и в тот же год был сослан в Сибирь.
Там он пробыл 12 лет, до второй революции 1917 года, и он умер в тот же
день, когда правительство Керенского издало амнистию.
— А Ваша мать?
— Она озлобленная антибольшевичка. По-видимому, потому, что она слишком
много настрадалась от революции: муж сослан на 12 лет в Сибирь, дети
разбросаны по всей советской стране, и, кроме горя от нас, она ничего не
имела. В 1918 году, когда Херсон был занят деникинцами, соседи
подсказали, что ее сын — это я — является комиссаром в Красной Армии, и
ее мучили целый год в тюрьме. Да, она ведет свой образ жизни, и она
осталась религиозной до настоящего дня. В последнем письме она мне
писала, какое удовольствие она имела от «матцес» в этом году (на пасху).
Рассказал он все это очень тихо, спокойно, выдержанно, как будто бы он
сам задумывался о судьбе еврейской семьи. Понемножку передо мной встала
история целого поколения.
Но мы дадим ему говорить:
— Ну, конечно, Вы поймете, что, будучи еврейским мальчиком в Херсоне, я
ходил в «хедер». Я и сейчас еще чувствую побои своего учителя. Часто он
меня бил потому, что я не изучил главу талмуда, а часто потому, что я не
выдоил его коровы. Мой учитель не мог прожить на заработок от
преподавания, и он поэтому эксплуатировал корову. Каждый мальчик должен
был поочередно доить его корову. Как-то раз я запоздал, и он меня за это
здорово хлестнул ремнем.
Он улыбнулся и добавил: «Я ему прощаю, ему, наверное, довольно горько
было на душе».
Я забыл, что это разговаривает со мною уполномоченный одной шестой части
земного шара; я видел перед собой простого молодого человека, который
интимно рассказывает свою жизненную историю.
— После того как я окончил «хедер», я поступил в реальную школу. Там я
учился несколько лет и закончил блестяще. В 1915 г. я ушел в Сибирь к
своим родителям.
— Как началась Ваша революционная деятельность?
— В 1916 г. я вступил в партию, а позже в Красную гвардию — военная
организация, которая сформировалась до Красной Армии. Свою настоящую
работу я начал лишь в 1918 г., когда началась гражданская война. Целых
четыре года я был в самом огне непрерывной борьбы. Я был назначен
комиссаром одной дивизии. Комиссар в Красной Армии — это не командир, но
тот, который имел политический контроль.
— Против каких армий боролась Ваша дивизия?
— Против кого только нет! Мы сталкивались и с социал-революционерами, и
с меньшевиками, а главным образом с Колчаком. Мы вытеснили банды Колчака
из Томска, погнали их обратно к Волге и гонялись за ними на протяжении
целых 3000 миль, до самого Владивостока.
Он немножко задумался и сказал как бы про себя:
— Да, четыре года упорной борьбы, но мы своего добились. Мы очистили
Сибирь от всяких врагов. У меня до сего дня сохранился английский
военный костюм, который Черчилль направил армии Колчака, и моя мать до
сего дня еще употребляет одеяло, которое мы отняли у Колчака.
— Ну, а дальше?
— В 1922 году я остался в Сибири и занялся журналистикой. Это,
собственно говоря, моя профессия. В той дивизии, в которой я был
комиссаром, мы издавали газету «Красная Звезда», которая
пропагандировала лозунг «За Советскую Сибирь». В этой газете я ежедневно
писал статьи, воззвания, все, что в газете требуется. После того как я
ушел из армии, я занялся исключительно журналистикой.
И еще одну вещь я проделал в Сибири, — Толоконский прибавил застенчиво,
— я там женился. Моя жена из Новосибирска. Ее дед был «кантонистом», но
она уже настоящая сибирячка; она еврейский язык не знает, но когда ее и
моя мать встречаются, тогда в доме звучит настоящий еврейский язык.
— А когда Вы начали свою дипломатическую карьеру?
— В 1930 году я был назначен представителем печати в нашем
представительстве в Варшаве. Будучи в реальной школе, я научился от моих
польских товарищей говорить по-польски, и меня поэтому решили включить в
дипломатическую миссию. В Варшаве я прожил два года. В 1932 году я был
послан в качестве первого секретаря и представителя прессы в нашем
английском посольстве. В конце 1933 года, когда установились нормальные
сношения между Америкой и СССР, меня назначили первым генеральным
консулом в Нью-Йорке.
— Как Вы выдаете визы лицам, желающим ехать в Советский Союз?
— Как Вам известно, мы еще не в состоянии допускать свободную
иммиграцию, и мы поэтому рассматриваем каждого иммигранта в отдельности.
Вообще мы не делаем специальных затруднений для въезжающих в Союз.
Однако людей, приехавших из России и желающих сейчас вернуться в Союз,
мы разделяем на две категории: те, которые приехали сюда до революции, и
те, которые приехали сюда после революции. С последними мы намного
осторожнее в выдаче виз, постольку-поскольку многие из них были нашими
врагами и активно боролись против советского режима. Но для туристов мы
не делаем никаких затруднений. Они получают свои визы через «Интурист»,
и они даже за это не платят. Наше консульство уже выдало свыше 500 виз в
прошлом месяце, и мы надеемся на много туристов в течение этого лета.
— Правда, что существует такой закон, что те, которые получают работу в
Союзе, обязаны стать советскими гражданами?
— Нет, мы никого не принуждаем. Разумеется, что получение должности в
Союзе должно проходить через Амторг. Наше консульство имеет отношение
лишь к торговым отношениям между Сов[етским] Союзом и Америкой, но не к
должностям и закупкам.
Так, болтая, мы перешли к еврейской жизни в России. Я его спросил,
заинтересован ли он Биробиджаном.
— Ну конечно, Биробиджан строится, — он ответил, — но я хочу, чтобы Вы
поняли, что у нас это рассматривается не так, как это обычно
рассматривается в других странах. Биробиджан является территорией для
евреев, но строители ее являются советскими людьми, евреи и неевреи.
Национализм у нас не занимает такое место, как в других странах. У нас
имеются еврейские школы, где все предметы преподаются на еврейском
языке, но не библию и не религию. Мы стремимся к оздоровлению
экономической жизни еврейских людей в Советском Союзе постольку,
поскольку мы это делаем для всех наших национальных народов. Мы
разрешаем еврейскую проблему рационально, конструктивно.
— А каково положение евреев в маленьких городах?
— Евреи Украины и РСФСР понемножку втягиваются в индустриализацию. Их
дети уезжают в большие города, где они получают работу на фабриках, а
старшие тоже понемножку втягиваются в коллективизацию и индустриализацию
страны, которая происходит с необычайной быстротой по всей стране.
— А что по поводу преследований еврейской религии?
— Это неправда. Мы никого не преследуем, кто желает быть религиозным.
Даже на сей день в Союзе еще много синагог существует, где евреи
приходят молиться и никто им не мешает. Вот Вам пример: моя собственная
мать очень религиозна. Когда она приходит ко мне, она приносит с собой
свои «кошерные» кастрюли и готовит у меня на кухне. Я ей не мешаю. В
последний «сукес» (осенний еврейский праздник. — Б.С.) она пришла ко мне
в гости в Москве. Будучи в Москве, она, разумеется, ходила в синагогу
молиться. Возвращаясь, она мне принесла подарок — ствол из лавровых
листов («эсриг»), чтобы с этим помолиться.
— А как Вы на это смотрите?
— Если ей это нравится, зачем мне ей мешать?
— Если ко мне приходит гость, который желает играть у меня на дворе в
теннис и который большой любитель тенниса, пожалуйста. Пусть себе
играет. Я сам очень равнодушно отношусь к теннису, но если кто-либо
желает играть — пусть себе играет. Или если мой гость желает принимать
ванну два раза в день, пожалуйста. Я очень терпеливо отношусь к своей
матери. Ей уже 54 года, и, если она желает дожить свои годы в своем
собственном мире, мы, дети, ей не мешаем. Как-то я заметил, что она
попыталась воспитать мою 8-летнюю дочь в еврейском духе, тогда я ее
попросил не вмешиваться, и она меня послушалась. Моя дочь не знает, что
она еврейка. Ей это никто никогда не говорил — ни в школе в Москве, ни
где бы то ни было. В Советском Союзе не спрашивают ни у кого о его
национальности. Интересно, с тех пор, как я выехал из Союза, меня во
многих кругах спрашивали — не еврейских, — еврей ли я. Так, например, в
Варшаве, в Лондоне и в Нью-Йорке. У нас никто этим не интересуется. И
если вопрос уже идет об этом, Вам будет интересно узнать, — он сказал с
легкой улыбкой, — что наше посольство в Вашингтоне является национальным
меньшинством, потому что все высшие сотрудники посольства являются
евреями: Сквирский, Нейман, Гохман и т.д. Также мой вице-консул Меламед
является евреем, и даже моя стенографистка (она ирландка. — Б.С.).
В семье самого Толоконского отражается то колоссальное изменение,
которое имело место в среде еврейства в Советском Союзе. У них имеются
три брата и две сестры. Младший брат — комсомолец и принимает активное
участие в кооперативном движении. Третий брат недавно окончил
экономический факультет в Московском университете, где он
специализировался в коллективном планировании. Он поможет строить
колоссальное советское хозяйство. Из двух сестер — одна врач в
Хабаровске, на Дальнем Востоке. Она специалистка по женским болезням.
Другая сестра — домашняя хозяйка. Она живет в Омске. Мать этих 5 детей
живет с дочерью в Омске и переписывается на сердечном еврейском языке со
своими детьми, которые разбросаны от Хабаровска и Москвы до Нью-Йорка.
Почти два часа я сидел и разговаривал с ним, и в течение всего этого
времени я забыл, что сижу перед официальным лицом. Передо мной сидел
серьезный, скромный человек, который занят важной работой и который
передал мне спокойно, как бы про себя, в основных чертах историю трех
поколений, начиная с религиозного херсонского дедушки и кончая
генеральным консулом в Нью-Йорке.
АВП РФ. Ф. 05. Оп. 14. П. 103. Д. 121. Л. 21—25. Копия.
Назад
Интернет-магазин 
Корзина 
