Архив Александра Н. Яковлева

Крестинскому

Рубинину

Я принял приглашение Буллита и сегодня (11 сентября) провел с ним свыше двух часов. После беседы о его самочувствии в Москве, в которой он подчеркивал, что ему нравится Союз и его население и что американцы и русские весьма близки друг другу и легче всего понимают друг друга, он начал задавать мне вопросы о положении дел в С[оединенных] Ш[татах]. Я охотно ответил на все его вопросы. Он стал развивать мне свои соображения, почему С[оединенные] Ш[таты] должны идти по пути государственного капитализма, «делая то же, что и СССР» в несколько ином виде и при других обстоятельствах. Когда я ему сказал, что наше полпредство весьма популярно в Вашингтоне и усердно посещается многочисленными представителями различных слоев, он почувствовал некоторое неудобство и заявил, что он слышал об этом и что он, к сожалению, пока не может делать приемов, ибо столовая посольства до сих пор не готова, хотя уже давно было обещано. Он, однако, собирается вскоре что-нибудь сделать.

Его вызвали к телефону, и он при мне стал разговаривать о визе для сотрудника «Правды», собирающегося посетить США. Он заявил по телефону, что он не хотел бы допустить, чтобы гражданин СССР должен был ехать в Ригу за визой, что нужен какой-то выход, который он рекомендовал своему собеседнику найти. Ему придется телеграфировать Рузвельту, чтобы покончить с делом виз, ибо положение становится невозможным. Буллит заявил мне по окончании своего телефонного разговора, что он хотел дать письмо сотруднику «Правды» для вручения иммиграционным властям в Нью-Йорке, но ему разъяснили, что если бы даже письмо и заменило визу, чего на самом деле нет, то положение все равно не меняется, ибо по американскому закону приходящий пароход, на котором едет иностранец без визы, штрафуется в тысячу долларов. Этого сотрудника, стало быть, пароход не возьмет в качестве пассажира. Буллит жаловался, что отсутствие достаточного помещения лишает его возможности перевезти громоздкое визное бюро из Риги, а создать временный небольшой аппарат он пока не имел возможности (он намекнул на препятствия со стороны Госдепартамента).

Затем он перешел к наиболее серьезной части нашей беседы. Он заявил мне, что, как мне известно, создалось трудное положение в переговорах о долгах; что переговоры были перенесены в Вашингтон по его инициативе, ибо в Москве, в сущности, не было настоящих переговоров. Литвинов неправильно толковал его соглашение с президентом. Последний никогда не имел в виду делать займа или давать долгосрочных кредитов, ибо он политически этого сделать не может. Вся страна настроена против займов и долгосрочных кредитов после сплошного надувательства со стороны почти всех должников. Президент поэтому ни на минуту не мог иметь в виду то, что имел в виду Литвинов. Ему трудно убедить Москву, что настроение общественного мнения в США не позволяет Рузвельту принять предложение СССР, если бы даже он этого и хотел. В СССР заблуждаются, если думают, что после ноябрьских выборов положение изменится и Рузвельт сможет принять наше предложение. Я ответил ему, что Литвинов и Рузвельт говорили на одном языке и хорошо понимали друг друга и что вопрос именно шел о займе, что Госдепартамент меня лично пригласил дважды и вел разговоры по вопросу об использовании нами замороженных в Германии американских кредитов. Буллит возразил, что это дело другое, что американцы хотели пойти по этому пути, ибо это была бы выгодная сделка, что банкиры вначале были согласны на нее, но, когда дело дошло до реализации, они отказались, заявив, что они убеждены, что немцы все заплатят, и что они мало верят в кредитование русских; он сам вел эти переговоры и вынужден был их бросить после такого отношения банкиров. Он не видит причин, по которым СССР отказывается принять предложение США. В конце концов, ведь возможна сделка, о которой незачем всем рассказывать, если дело касается других стран, и, кроме того, долг Керенского ведь один, и послереволюционных (после февраля) долгов Россия больше не имеет. Он дальше стал развивать свои аргументы и в другом направлении. Несмотря на сильное падение торговли, Америка все еще страна-кредитор. Если давать СССР большие долгосрочные кредиты, то ведь платить он сможет, главным образом, путем ввоза своих товаров в США, как лес и пр. Этим самым он вытеснит торговлю других стран, как, например, Канады, чем вынудит последнюю не платить по своим обязательствам. Америка вынуждена резко реконструироваться, учитывая, что она все равно не сможет вернуть своей старой торговли, выросшей под влиянием широкого финансирования разных стран. Америка не только не вернется к 1928—29 г., но ей нужно вернуться примерно к 1911—12 г. Полагаться на возможность понижения таможенных тарифов в США, конечно, нельзя. Поэтому интерес к долгосрочному кредитованию для развития торговли отпал, что не может не отразиться и на кредитовании СССР.

США признали СССР не из соображений торговли, а из чисто политических соображений — положение на Дальнем Востоке и желание избежать там войны между Японией и СССР было решающим. Признание СССР в этом отношении сыграло большую роль, умерив пыл японцев, думавших, что в случае войны США помогут СССР. Он должен заявить, что объясняет выдвижение нами невозможных требований тем, что изменилась политическая обстановка. Когда Литвинов был в Вашингтоне, СССР крайне опасался войны с Японией. Он тогда был сговорчивее. Когда положение улучшилось, он стал менее сговорчив.

Из всех рассуждений Буллита мне стало совершенно ясно (я это подозревал и раньше, зная Буллита), что он не понимает нашего положения, что его также не вполне понимают и что накапливающееся раздражение делает возможность такого взаимного понимания еще труднее. Я решил поэтому подробно разобрать аргументацию Буллита, чтобы доказать ему нашу правоту. Я, во-первых, заверил его, что он глубоко ошибается, предполагая, что мы сейчас менее заинтересованы в создании действительно дружественных отношений с США, чем раньше. Я заявил ему, что мы всегда считали и считаем дружбу между обеими странами чрезвычайно важной в интересах мира. К сожалению, США не отвечали нам взаимностью. Мы стоим на старой позиции и готовы укреплять и углублять наши отношения. Неверно, что экономические соображения не играли роли, когда состоялось признание. Давление со стороны деловых кругов было немалое. Неверно также, что США не интересуются сейчас торговлей ввиду их баланса [как страны-]кредитора. Мне лично Пик и Стюарт неоднократно заявляли, что их осаждают деловые люди, требуя развития торговли с СССР. Кроме того, министр земледелия Уоллес представляет правительство не меньше, чем те лица, которые пропагандируют замкнутую хозяйственную жизнь для США. Уоллес ищет рынки для сельскохозяйственных продуктов США и убеждает американцев в необходимости в интересах новых рынков возобновления долгосрочного кредитования заграницы и понижения тарифов. Буллит тут заявил мне, что теоретически он согласен с Уоллесом, но что при теперешней экономической политике разных стран его планы теперь невыполнимы. Что имеется давление деловых людей в сторону развития торговли с СССР, ему известно, и он в качестве иллюстрации рассказал мне, что к нему недавно явился один крупный американский бизнесмен с требованием помощи по финансированию крупного заказа, который он может получить в Москве. Буллит спросил его о сроке кредитования. Тот ответил, что пять лет. Буллит затем стал доказывать ему трудности на пути такого кредитования, аргументируя состоянием американского расчетного баланса как страны-кредитора. Тот ответил Буллиту, что ему совершенно безразлично, что в конечном счете получит правительство США: оно может получать и пачки газет вместо денег; ему важно получить заказ. Буллит привел этот случай как показатель узости этого бизнесмена. Я возразил ему, что каждый фабрикант и бизнесмен ответит ему то же самое, — все ищут возможности сбыта своей продукции, а не разговоров о балансах. На то это и капитализм. Я дальше перешел к вопросу о нашем требовании долгосрочных кредитов, подчеркнув, что тут дело не в японцах, а вообще в странах, имеющих к нам претензии. Если бы мы согласились погасить некоторую сумму долга Америке в обмен на обычные коммерческие кредиты, то что мы смогли бы сказать другим странам, отказывающимся платить Америке по долгам, но требующим платежей от нас; эти страны дают нам приличные коммерческие кредиты и без оплаты долгов; принимая же американские условия, мы ставим себя в труднейшее положение. Международная обстановка сейчас такова, что требует чрезвычайной осторожности во всех шагах. Ухудшение отношений между СССР и другими странами сейчас нежелательно ни для СССР, ни для США и ни для мира в целом. Наше соглашение с Америкой должно быть в интересах мира, а не во вред миру. Последнее предложение СССР, требующее лишь половины кредита в качестве финансового кредита и второй половины в качестве коммерческого кредита, дает прекрасный выход из положения. Оно облегчает наше положение в отношении других стран и в то же время облегчает положение Рузвельта в отношении общественного мнения. Рузвельт может заявить деловому миру, что он идет на это в их интересах, чтобы дать им рынок СССР. Что касается специально финансовой части кредита, то здесь Рузвельт может привлечь на свою сторону общественное мнение, если он совершенно откровенно нарисует ему картину истинного положения с интервенцией. Буллит заявил тут, что мы отказались от претензий по сибирской интервенции и что архангельская интервенция1 — дело сравнительно небольшое. Я тогда заявил Буллиту, что дело не совсем так. Фактическое положение таково, что Бахметьев с благословения Госдепартамента и Казначейства финансировал и Врангеля, и Деникина, и других. Несмотря на то, что госдепартамент не препятствовал увозу наиболее ценной части архива посольства Угетом, я нашел достаточно материалов, показывающих возмутительное попустительство американских правительственных учреждений разрушительной деятельности посольства. Если бы общественное мнение было посвящено президентом во все, что произошло, то оно поддержало бы президента, который должен заявить, что это необычайное положение неизбежно вызывает специальные справедливые меры с его стороны, т.е. его согласие на финансовые кредиты как некоторое удовлетворение по адресу общественного мнения СССР. Буллит к этому времени уже был очень возбужден и спросил меня — помогал ли Бахметьев и Юденичу2. Я ответил, что он помогал всем контрреволюционным генералам, что это имеется в материалах и документах Бахметьева и Угета. После дальнейшего разговора на эту тему Буллит заявил мне, что он впервые только теперь начинает понимать наше положение в его целом; что он до сих пор не мог понять нашей позиции; он благодарил меня чрезвычайно тепло за то, что я не пожалел усилий, чтобы ему разъяснить все стороны вопроса. Он затем заявил, что ему кажется, что можно было бы избежать всех затруднений, если сговориться на совершенно других основах: можно было сговориться о сумме заказов, о коммерческом финансировании их и о повышенном проценте, чтобы покрылась сумма долга, о которой можно письменно не упоминать; затем указать в соглашении, что после оплаты заказов все взаимные претензии обеих стран считаются ликвидированными. Он просил меня придумать что-нибудь, чтобы выйти из тупика, ибо лично он стоял и стоит за кредитование нас из политических соображений (Дальний Восток); так как я знаю близко США и СССР, мне легче будет это сделать. Поскольку нами было уже сделано ему предложение, я не считал возможным вступать в обсуждение его нового предложения, которое он называл своим «личным». Я заявил ему, что я считаю наше последнее предложение впол- не удовлетворительным для США и СССР, и снова вкратце развил аргументы.

Я подчеркнул, что ему следовало бы убедить в этом Рузвельта и дать ему полную картину положения, которой, по моему мнению, он не имеет. Буллит справился тогда о беседах Трояновского и Рузвельта. Я ответил ему, что Трояновский делает все от него зависящее, но что ему не удалось переговорить с Рузвельтом так подробно и обстоятельно, как он (Трояновский) того бы хотел, и что Буллит мог бы это сделать. Буллит к концу разговора стал еще более возбужденным и заявил мне, что он начинает видеть возможность обстоятельной защиты нашей позиции, которую он впервые начал ясно понимать. Он просил меня подумать еще над вопросом, и если мне что-нибудь придет в голову, что могло бы ему помочь в его задаче, он был бы признателен, если бы я с ним снесся днем или ночью. Он просил меня видеться с ним почаще и спросил, где я остановился. На прощание он пожимал мне руки крайне дружественно, благодарив за беседу с ним.

Попытается ли Буллит на деле убедить Рузвельта в необходимости принятия нашего предложения, я, конечно, сказать не могу. Возможно, что он охладеет, когда он успокоится. Я не склонен думать, что он притворялся, будто он нас раньше не понимал.

Рузвельт, конечно, может с ним не согласиться. В этом случае следовало бы подумать над «личным» предложением Буллита. Чтобы понять Буллита, вообще нужно помнить, что он лично очень привязан к Рузвельту и не хочет отягчать его политического положения, к тому же он знает, что его личные судьбы связаны с политическими судьбами Рузвельта. Если наше последнее предложение будет окончательно отвергнуто Рузвельтом, то это будет означать, что политическое положение ему не позволяет его принять. Рузвельт вообще очень хочет соглашения. Нам следовало бы тогда несколько дальше видоизменить наше предложение, поскольку наша общая политическая обстановка это позволит. Нужно учесть, что «медовый» период в наших отношениях кончился и уже определенно чувствуется горечь. Враги начинают поднимать головы, а Госдепартамент уже начинает вспоминать о «пропаганде». Рост стачечного движения этому еще больше будет способствовать. Чем скорее состоится соглашение о долгах, тем лучше для наших отношений с Америкой.

Б. СКВИРСКИЙ

АВП РФ. Ф. 06. Оп. 14. П. 100. Д. 80. Л. 67—75. Подлинник.

1 Имеется в виду участие американцев в высадке войск Антанты на севере европейской части России (в районе Архангельска).

2 Юденич Николай Николаевич (1862—1933) — генерал от инфантерии, во время Первой мировой войны командовал Кавказской армией. В марте 1917 г. назначен главнокомандующим Кавказским фронтом, в мае того же года вышел в отставку. Осенью 1918 г. эмигрировал в Финляндию, затем в Эстонию, где в июле 1919 г. был назначен адмиралом Колчаком главнокомандующим войсками на северо-западе России и вошел в состав так называемого Северо-западного правительства. После неудачного наступления белых войск на Петроград в октябре — ноябре 1919 г. с остатками войск отступил в Эстонию. В 1920 г. выехал в Англию.