Москва, 19 апреля 1936 г.
Секретно
Как только было объявлено о моем назначении в Афганистан и предстоявшем
отъезде из Вашингтона, многочисленные представители правительства,
дипломатического корпуса, общественности и прессы стали немедленно
реагировать на эту новость. Об откликах прессы можно судить по некоторым
выдержкам, приводимым ниже. Журналист Франклин Уолтман1 писал в
«Вашингтон пост» от 17 февраля с.г.: «Уход из нашей среды общительного и
уважаемого Бориса Сквирского, советника советского посольства, служит
напоминанием о том, что высокие надежды, возлагавшиеся на развитие
торговых отношений в результате признания московского правительства, не
осуществились. Администрация этим похвастать не может, но признание было
необходимо, ибо оно базировалось на здравом смысле и в будущем даст свои
плоды. Сквирский может уехать из нашей страны в полном удовлетворении от
того, как он выполнял свою миссию в течение почти 15 лет. Если в ранние
годы его работы, когда Советы были анафемой для многих американцев, он
испытывал неудачи, он мог вспомнить, что в аналогичном же положении был
первый американский представитель в России Фрэнсис Дана2, которого
Екатерина Великая и русский двор игнорировали и третировали как
«бунтовщика».
Пресса треста Скриппс — Говарда опубликовала в своих газетах и, в
частности, в «Вашингтон ньюс» (14 февраля) передовицу под заглавием
«Хороший сосед». В ней сказано: «Борису Сквирскому, уезжающему из
Вашингтона, чтобы вступить в исполнение своих новых обязанностей в
качестве советского посла в Афганистане, обязаны в значительной мере за
громадное улучшение в русско-американских отношениях. Сквирский приехал
в С[оединенные] Ш[таты] в 1921 г. в качестве представителя
Дальневосточной Республики на Вашингтонскую конференцию по ограничению
вооружений. Вскоре эта республика объединилась с СССР, и он остался
неофициальным представителем Советов, правительства 150 миллионов людей,
существование которого официально отрицалось нашим правительством.
Лучшего человека нельзя было бы выбрать. Он работал без устали в пользу
установления дружественных отношений между обеими странами». «Многие
американцы будут сожалеть об отъезде этого мудрого и любезного человека».
Консервативный журналист Фредерик Уильям Уайл3 писал 13 февраля в газете
«Вашингтон стар»: «На плечи Сквирского была возложена одна из наиболее
тяжелых задач, какая только могла выпасть на долю иностранного
представителя в САСШ, учитывая, что четыре администрации подряд
отказывались вступить в сношения с его правительством. Благодаря его
такту и работе, в частности в отношении экономических отношений, он
сделал больше всех в деле подготовки почвы для переговоров Рузвельта —
Литвинова, окончившихся признанием в 1933 году».
«Вашингтон пост» поместила 16 апреля передовицу под заглавием «Из
Вашингтона в Кабул». В ней отчасти сказано: «Назначение популярного
советника русского посольства послом в Афганистан последовало после
пятнадцати лет труднейшей работы в С[оединенных] Ш[татах]». «Со времен
гражданина Женэ4 ни один иностранный дипломат не имел более трудной
задачи в С[оединенных] Ш[татах], чем Борис Сквирский (примечание: Женэ
был послан представителем революционной Франции в «свежую» американскую
республику, но за пропаганду вынужден был вернуться во Францию по
требованию американцев. Б. С[квирский]). Никто еще лучше него не
выполнил своей работы при таких трудных условиях. В течение свыше 12 лет
он был без официального статуса, и возобновление русско-американских
отношений в 1933 г. обязано в большей мере его терпеливой и тактичной
работе по созданию твердого фундамента».
Как только было объявлено в прессе о моем предстоявшем отъезде, сенатор
Бора прислал мне письмо (13 февраля), в котором, в частности, говорит:
«Сегодня утром мы прочитали в газетах, что Вы вскоре уезжаете, чтобы
занять новый пост. Моя жена и я оба сожалеем, что Вас и Вашей жены
больше не будет среди нас. Вы увезете с собой наши наилучшие пожелания.
Я с удовольствием оглядываюсь назад на весь долгий период нашего
знакомства». Я в тот же день послал Бора весьма теплое письмо, в котором
благодарил его за ценнейшую помощь, которую он оказывал мне в течение
долгих и трудных лет непризнания СССР Соединенными Штатами. Жена
сенатора пришла потом попрощаться и прислала нам свой портрет с очень
дружественной надписью.
Учитывая хорошее отношение ко мне Рузвельта, которое он неоднократно
проявлял при встречах, я решил использовать свой отъезд в интересах
дальнейшего укрепления наших отношений с С[оединенными] Ш[татами]. За
несколько дней до отъезда (13 февраля) я написал Рузвельту письмо, в
котором я благодарил американский народ и его правительство за
гостеприимство, оказанное мне в течение моего почти пятнадцатилетнего
пребывания в стране. Я подчеркнул важность для дела мира хороших
отношений между С[оединенными] Ш[татами] и СССР и указал, что не вижу
никаких оснований, которые должны были бы мешать тому, чтобы обе страны
были хорошими соседями в полном значении этого слова. Я выразил
удовлетворение, что я лично мог внести свою небольшую долю в создание
фундамента для лучшего взаимопонимания, на котором могут быть построены
искренние дружественные отношения. Я указал, что я всегда буду наблюдать
со стороны с большим интересом за дальнейшим развитием дружественных
отношений между обеими странами.
Через несколько дней, в день моего отъезда из Вашингтона (19 февраля), я
получил «срочное» (надпись на конверте) письмо — ответ президента через
Госдепартамент. Письмо от президента, как это обыкновенно бывает в
случаях переписки с дипломатами, подписано помощником министра
иностранных дел, в данном случае Муром. Письмо гласит: «Президент
поручил департаменту ответить на Ваше любезное письмо от 15 февраля 1936
года, в котором Вы упоминаете о связях дружбы и гостеприимства, которыми
Вы пользовались в нашей стране, и в котором Вы столь любезно от имени
миссис Сквирской и своего имени выразили наилучшие пожелания для
будущего нашей страны и для президента и миссис Рузвельт. Президент
очень признателен за Ваше внимание и за дружественные чувства,
выраженные Вами; он поручил мне передать Вам от его имени наилучшие
пожелания, к которым я горячо присоединяюсь, успеха на том важном посту,
на который Вы назначены».
На прием, устроенный полпредством 17 февраля в связи с моим отъездом,
явилось свыше 500 человек, среди которых были крупнейшие представители
правительства и их жены, иностранные дипломаты, многочисленные
представители общественности. Прощание носило чрезвычайно дружественный
характер.
Накануне приема директор Восточноевропейского отдела Госдепартамента
Келли устроил официальный прощальный завтрак, на который он, в
частности, пригласил одного из их дипломатов, который посетил Афганистан
и который информировал нас о том, что он там видел.
После приема в полпредстве вечером мне позвонил Хорнбек, директор
Дальневосточного отдела Госдепартамента, и выразил пожелание увидеться
со мной снова, чтобы поговорить перед отъездом. Он пришел после
одиннадцати часов вечера и ушел во втором часу утра. Он выразил
сожаление, что крайняя занятость мешала ему чаще встречаться со мной (я
знаю Хорнбека еще с Дальнего Востока), но он всегда ценил эти встречи и
беседы о дальневосточном положении. Он просил меня ответить, если
возможно, насколько основательны были сообщения прессы и слухи в
середине февраля о возможности перемены позиции Японии в отношении СССР
в вопросе о Пакте о ненападении. Если бы это оказалось верным, то не
думаю ли я, что заключение такого пакта в настоящее время способствовало
бы дальнейшему продвижению Японии в Китае. Я ответил, что до меня тоже
дошли эти слухи и я тоже видел в прессе упоминания об этом, но ничего
конкретного по этому поводу сказать не могу. Я, однако, не удивился бы,
если бы японцы в конце концов пришли к такому заключению по вопросу о
пакте. Если бы такой пакт был заключен, то я не думаю, чтобы он
«способствовал» дальнейшему продвижению Японии в Китае. Японцы
захватывают китайскую территорию не потому, что у них есть или нет Пакта
о ненападении с нами, а, как ему известно, по другим причинам. Лишь
бездеятельность С[оединенных] Ш[татов] и Англии на Д[альнем] В[остоке]
способствовала развитию японской агрессии. Своевременное сотрудничество
С[оединенных] Ш[татов], Англии и СССР могло бы многое изменить; оно было
бы весьма полезно даже и теперь. С этим Хорнбек согласился и ответил,
что он надеется на возможность такого сотрудничества в будущем. Я
перевел разговор на происходившую в Лондоне Морскую конференцию и
спросил, насколько верны слухи о том, что японцы, несмотря на свою
позицию, примкнут к соглашению Англии, С[оединенных] Ш[татов] и Франции.
Он ответил, что это возможно, учитывая тот факт, что японцы публично уже
достаточно выступили против квоты 5:5:35. Я в свою очередь тогда
спросил: не думает ли он, что такого рода соглашение японцев и с другими
неизбежно будет способствовать дальнейшей японской агрессии в Китае,
придав Японии большую самоуверенность. Он ответил, что он этого боится и
надеется, что такого соглашения не будет; во всяком случае, американцы
не пойдут на «количественное» ограничение флота, а лишь «качественное»,
чтобы не лишать себя возможности достаточного укрепления своего флота.
Он указал дальше, что С[оединенные] Ш[таты] заинтересованы в скорейшем
окончании конфликта Англии с Муссолини6, чтобы она была более свободна в
делах Д[альнего] В[остока] и Германии. После этого будет больше шансов
на сотрудничество Англии с Америкой и, возможно, с СССР на Д[альнем]
В[остоке]. Он заявил, что он лично является сторонником сотрудничества
этих трех стран на Д[альнем] В[остоке].
Перед самым отъездом Хорнбек снова старался выразить мне и жене как
можно больше внимания.
Накануне выезда из Вашингтона я сделал прощальные визиты в
Госдепартамент. Хэлл был весьма любезен, говорил о желательности
укрепления американско-советских отношений и трижды, что меня удивило,
выразил уверенность и надежду, что я вернусь в С[оединенные] Ш[таты] на
дипломатическую работу. В таком же духе вели беседу и Филлипс,
заместитель Хэлла, и другие. Филлипс, взяв географическую карту и найдя
Афганистан, стал о нем беседовать, заявляя, что им мало известно об этой
стране. Ввиду отсутствия торговых интересов они пока воздерживались от
посылки туда своего постоянного представителя. Мур, помощник Хэлла,
Карр, другой помощник, Келли и др. — все в один голос заверяли в своей
дружественности. Я, конечно, всех их поблагодарил за выявление таких
дружеских чувств, стараясь не напоминать им о днях фишевской комиссии7 и
других невеселых периодах, которые мне пришлось пережить в течение моего
пребывания в С[оединенных] Ш[татах].
В Нью-Йорке пришлось сделать отдельный большой прием в консульстве.
Прощание и там носило чрезвычайно сердечный и дружественный характер.
Прилагаю копии трех телеграмм, посланных ТАССом из Нью-Йорка 14, 16 и 18
февраля 1936 г. Как это ни странно, но телеграммы эти были, по-видимому,
положены ТАССом в Москве под сукно, оставшись никому не известными,
несмотря на политическое значение их содержания. Полное молчание нашей
прессы на фоне дружественных выступлений американских газет не могло,
вероятно, не броситься в глаза американцам.
Прилагаю также копии моих писем президенту и сенатору Бора и подлинники
их писем. Прилагаю также часть вырезок из прессы.
СКВИРСКИЙ
АВП РФ. Ф. 05. Оп. 16. П. 122. Д. 106. Л. 1—7. Подлинник.
Назад
Интернет-магазин 
Корзина 
